Подруга

    Твоё здоровье

Твоё здоровье

НРАВСТВЕННОСТЬ И ЗДОРОВЬЕ

ПОГРАНИЧНЫЕ СОСТОЯНИЯ: СЕКСУАЛЬНЫЕ МОРАЛИТЕТЫ

А. В. Сосновский

Радикальное общественное переустройство во все исторические эпохи и повсюду влекло за собой пересмотр принципов морали. Любая переломная эпоха, как правило, становится эпохой напряженной эротики.

Люди Возрождения испытывали необыкновенный прилив творческих сил, охватывающий все сферы жизнедеятельности. Благоразумная предосторожность, до сих пор слывшая главной добродетелью, превратилась в смешной анахронизм.

Быстрота решений, завидная предприимчивость, отвага поступков вызывали преклонение и вели к успеху. Страсти накалялись до предела, любовь и ненависть не знали границ, моральные предрассудки отвергались. Молодое, жадное до жизни поколение сбрасывало с пьедесталов авторитеты, казавшиеся им ложными, утверждало новые идеалы.

Половая любовь приняла поистине вулканический характер и проявлялась как вырвавшаяся наружу стихия. Совершенным считался лишь тот мужчина, который отличался безудержными, неутомимыми желаниями, а идеальной женщиной — только та, которая охотно шла ему навстречу.

Мерилом благополучия являлась щедрая плодовитость, отсутствие детей рассматривалось как наказание за какой-нибудь грех и встречалось сравнительно редко. Любовь требовала темперамента титанов, героями эпохи становились не зеленые юнцы, а сильные, достигшие расцвета мужи и жены.

Многочисленные документы наглядно иллюстрируют чувственный характер того времени. Нравы, обычаи, моральные нормативы отражены в пословицах, поговорках, произведениях литературы и искусства, фольклоре, частных бумагах и законодательных актах.

Фацеция (facetia — шутка, насмешка) — анекдот, острая бытовая зарисовка, чаща всего эротического свойства.

«Фацеция» Поджо Браччолини (1380—1459) почти целиком посвящены весьма фривольным и рискованным темам, которые, кстати, совершенно открыто обсуждались и в домах бедняков, и во дворцах знати. Даже сами папы, часто оказывавшиеся объектами насмешек и героями сомнительных похождений, не отказывали себе в удовольствии называть вещи своими именами. Женщины допускались к беседам не только как слушательницы, но вполне могли участвовать в обсуждении пикантных ситуаций.

Достаточно прочесть «Гептамерон», чтобы попять, почему его автора, королеву Маргариту Наваррскую называли самой женственной женщиной. В жилах людей той эпохи текла горячая кровь, бурлившая страстными желаниями.

Добрачные связи была в порядке вещей у представителей всех слоев населения. Епископ, выведенный в новелле Корнаццано, делится наблюдениями: «Прежде, чем стать епископом, я был исповедником, и все девушки старше десяти лет признавались мне, что у них уже было по крайней мере два любовника».

Простолюдины развлекались на шутовских «ослиных» праздниках, главную суть которых составляли фаллические карнавалы и двусмысленные остроты. Немецкие масленичные пьесы, производящие на современного читателя впечатление крайней непристойности, были очень популярны с XIV века.

Римско-католическая церковь представляла собой в эпоху Ренессанса мощную социальную силу. Плоть от плоти своего времени, церковь не только влияла на общественную жизнь, но и сама испытывала на себе воздействие новых нравственных идеалов.

В силу целого ряда исторических и социально-экономических факторов влияние церкви и ее институтов было далеко не однозначным. С одной стороны, монастыри были первыми и долгое время единственными очагами культуры. Здесь впервые возникло профессиональное ремесло, заложились основы кооперативного труда.

Монахи были искусными земледельцами, пивоварами, ткачами. Они прокладывали дороги, выкорчевывали леса, осушали болота, строили плотины. Монастыри давали приют ученым, врачам, негоциантам и сами мало-помалу превращались в богатых собственников. Здесь учились читать, писать, считать.

В монастырях ранее всего развилась женская эмансипация. Достаточно вспомнить просвещенных послушниц и писательниц, например знаменитую Хросвиту (ок. 935 — ок. 975), монахиню Гандерсгеймского монастыря. В стенах обителей процветали искусства, здесь создавались грандиозные художественные ценности.

Прославлению имени господа, росту экономического могущества церкви была подчинена вся личная жизнь монахов. Хозяйственные интересы общины требовали самоотречения и ограничений в половой жизни: поощрялось монашеское целомудрие и праведническое безбрачие. Но по мере накопления богатства, сосредоточения в своих руках огромной власти церковь все более тяготилась собственными моральными принципами.

К концу XV столетия духовенство уже столь скомпрометировало себя, что, пожалуй, можно было говорить о кризисе нравственности.

Уже с XII в. католическая церковь принялась торговать отпущением грехов, пресловутыми индульгенциями, которые предусматривали расценки на совершение любого проступка или даже преступления. Подделка документов стоила 7 гроссов; продажа должности — 8 гроссов; нарушение тайны исповеди — 7 гроссов; противоестественная связь с близким родственником — 5 гроссов; изнасилование — 6, причем изнасиловать женщину или девушку, возвращающуюся из церкви, стоило дороже, потому что она считалась в этот момент безгрешной и особо вожделенной для дьявола.

Немудрено, что народ облек свой взгляд на церковь в метких поговорках и обличительных насмешках: «У монахов только одно считается грехом — отсутствие денег», «В монастыре можно делать все, что угодно, лишь благочестие не приносит пользы», «Три вещи привозишь обыкновенно из Рима: нечистую совесть, испорченный желудок и пустой кошелек».

Повсюду звучали сатирические куплеты вроде этого: «Прелюбодеи, сводники, блудницы и доносчики // Стекайтесь в Рим скорей, здесь вы будете богаты!..» Образы блудливой монашки и сластолюбивого попа-чревоугодника постоянно присутствуют в хрониках и художественных произведениях эпохи Ренессанса.

Не отказывая себе в сочном, грубоватом юморе, когда дело касалось обличения пороков других, обыватель тщательно (а иногда и тщетно) охранял добродетельность собственных жен и дочерей. Характерны в этом отношении обычаи, связанные с бракосочетанием, в частности ритуал освящения брачного ложа.

Подразумевалось, конечно, не место отдыха после трудов праведных, а своеобразный семейный полигон, «мастерская любви», дабы на ней покоилось благоволение божие, дабы из нее выходили желанные наследники и здоровые продолжатели рода.

Жених и невеста вступали в «мастерскую любви» торжественно, в присутствии свидетелей. Брак считался заключенным, когда они накрывались одним одеялом. «Взойдешь на постель и право свое приобретешь» — гласит старинная немецкая поговорка.

Позор и поношение ожидали невесту, не сохранившую для своего мужа вирго (девственности). В Нюрнберге не прошедшая испытания новобрачная должна была наутро отправиться в церковь с соломенным венком на голове, толпа выкрикивала в ее адрес оскорбления, обзывала «испытанной девкой», забрасывала процессию отбросами.

В Ротенбурге эпитимия состояла в том, что совратитель или любовник три воскресенья подряд возил несчастную на тачке по городу, вымаливая у горожан прощения.

Столь суровые наказания породили в качестве ответной меры целую индустрию по фабрикации фальшивой девственности. Аптекари и бакалейщики по сходным ценам торговали различными снадобьями, восстанавливающими невинность. Торговля шла столь бойко и приносила такой доход, что к ней во множестве подключались шарлатаны, псевдоакушерки, странствующие студенты и т. п.

Писатель П. Аретино (1492—1556) с большим сарказмом описывает сценку, когда невеста с помощью «обновляющего девственность» средства развеяла все подозрения и прослыла образцом добродетели. Большим успехой пользовались приемы плодоизгнания, тем более что аборт в те времена не возбранялся. Длинный список надежных средств против «задержки кровей» содержал более двух сотен названий.

Чаще всего это были настои тех или иных растений: одни довольно слабого действия, другие, наоборот, столь эффективны, что их «нельзя положить даже на постель беременной». Как раз такие-то и пользовались наибольшим спросом и доверием. К ннм относились, например, пораженная головней рожь, некоторые виды розмарина (это растение было известно впоследствии и в России как донской можжевельник) и др.

Розмарин звался среди специалистов не иначе как «пальма девственности»; растение было утешением и надеждой стремившихся предохранить себя девушек. Хозяйки разводили и заботливо пестовали деревца у себя в садике, надеясь на их чудодейственную силу.

Женихи и мужья, конечно, догадывались о махинациях и, не желая оставаться в дураках, тоже пытались применять знахарские методы. Если хотели удостовериться в целомудрии своей избранницы, то предлагали ей выппть раствор растолченного гагата (черный янтарь, вязкая разновидность каменного угля). Предполагалось, что если она «выпьет эту воду и с ней ничего не случится, то она невинна, если же она сразу после этого захочет помочиться, то она уже не девушка». Понятно, что искушенные развратницы быстро раскусили нехитрый фокус и умело пользовались простодушием мужчин.

Вместе с тем требования добрачного целомудрия не являлись всеобщей универсальной нормой. Вплоть до XVIII в. в крестьянской среде сохранялись обычаи «пробных ночей», которые прямо санкционировали добрачное половое общение.

Немецкий историк Ф. Фишер отмечает: «Почти по всей Германии, особенно в той части Швабии, которая именуется Шварцвальдом, среди крестьян держится обычай, в силу которого девушки уступают своим ухажерам задолго до того, как они станут мужьями. Но было бы совершенно неправильно думать, что эти девушки лишены нравственности, ничего подобного».

В самом деле, деревенская красавица в этом случае не более нарушает приличия, чем ее городская сверстница, позволяющая поцеловать руку поклоннику. Обычай «пробных ночей» был строго освящен традицией и подчинялся неукоснительно соблюдаемым правилам. До поры до времени любой крестьянский парень может добиваться благосклонности девушки, но лишь только она отмечает своим вниманием одного из них, все остальные должны удалиться в тень.

Избранник получает возможность совершать ночные визиты в девичью спальню, поболтать с подругой перед сном, еще более расположить ее к себе. Постепенно их беседы становятся все более оживленными, среди шуток и забав молодые люди незаметно переходят к более конкретным действиям, н наконец девушка разрешает парню физическую близость.

«Пробные ночи» длятся до тех пор, пока оба не убедятся, что подходят друг другу или же вплоть до наступления беременности. После этого парень обязан посвататься, а помолвка и свадьба быстро скрепляют их союз. Оставить беременную девушку на произвол судьбы уже невозможно, ибо родственники и соседи ревностно следят за исполнением обряда.

Зато никому не возбраняется разойтись после первой или второй ночи, сославшись на отсутствие симпатии. Репутация девушки при этом не страдала, и вскоре у нее появлялся другой поклонник, готовый начать новый роман. И только в том случае, если «пробные ночи» несколько раз подряд не приводят к браку, девушка может попасть в двусмысленное положение.

Молва начинает приписывать ей какие-нибудь скрытые недостатки, и участь девушки становится незавидной. Ф. Фишер добавляет, что «крестьяне считают этот обычай настолько невинным, что часто, когда священник спрашивает их о здоровье дочерей, они в доказательство того, что те растут и процветают, откровенно и с отеческой гордостью отвечают, что их дочки уже принимают ночных посетителей».

Диалектика взаимоотношений в семье нередко бывала еще более трагикомичной и противоречивой. Занимая в браке доминирующее положение, мужчина оставался единственным законодателем, настойчиво защищавшим собственные интересы. Неукоснительно добиваясь целомудрия, привлекая жену за неверность к ответу, муж в то же самое время почти ничем не ограничивал личные вожделения. Из этого противоречия развилось нечто, отнюдь не входившее в идеалы Возрождения, — адюльтер и проституция.

Приходится констатировать, что прелюбодеяния во всех своих формах не сошли с исторической арены, а муж-рогоносец и любовник жены остались характерными социальными типами той эпохи. Во мпогом этому способствовало отношение к браку как к сделке, средству увеличить свое влияние или капитал.

Аристократический брак часто бывал чисто условным: иногда молодых даже не знакомили друг с другом, а на парадное ложе рядом с новобрачной восходил уполномоченный представитель господина. В среде ремесленников, цеховых мастеров, купечества материальная заинтересованность тоже всегда стояла на первом месте.

Раб всегда мстит тем орудием, каким он был порабощен. Вне зависимости от сословной принадлежности жены никогда не упускали возможности поравняться с законными супругами в правах. И это несмотря на опалу, суровые, подчас варварские наказания всегда угрожавшие неверным!

Самое распространенное наказание, как и во все времена, заключалось в том, что муж с помощью слуг жестоко избивал застигнутых любовников. Случалось, он призывал соседей, чтобы выставить прелюбодеев на всеобщее осмеяние, но при этом позор падал и на его собственную голову. Наиболее жестокие прибегали к иным способам. Так, один итальянский дворянин передал изменницу-жену дюжине оплаченных негодяев, заявив, что «даст ей возможность насладиться любовью сполна».

Интересам ревнивых мужей служили и механические средства защиты, которые считались надежнее клятв в верности: хитроумные решетки, «запиравшие вход в сад земной любви». Имеются в виду так называемые пояса Венеры, первым изобретателем которых считается падуанский тиран Франческо II. Пояса изготавливались также в Бергамо и Венеции, поэтому они назывались еще венецианскими решетками и бергамскими замками. В ходу было выражение «запереть жену на бергамскиа лад».

Подлинные «пояса Венеры» хранятся ныне в Мюнхенском национальном музее, в собраниях Венеции и Мадриде, в знаменитом Музее мадам Тюссо в Лондоне. Некоторые из них делались из серебра или даже золота, отличались изящной чеканкой и инкрустацией из драгоценных камней. Пояса исключали проведение полового акта, но не ограничивали естественных потребностей женщины. Они запирались сложным замком, ключ от которого находился у мужа.

Однако назвать это средство надежным вряд ли возможно. Те же торговцы, которые продавали мужьям пояса целомудрия, предлагали их женам за немалые деньги запасной ключик. А иногда не требовалось даже этого. В предисловии к своим «Эпиграммам» К. Маро (1496—1544) сообщает о любвеобильной баронессе Д'Орсонвиллье, которая отдает себя в руки любовника, а заодно и умелого слесаря. Такова убийственная ирония, изначально заложенная в бесполезной выдумке мужей!

Образ жизни высшего света мало способствовал облагораживанию нравов. Видя равного только в человеке своего круга, дамы-аристократки никогда не стеснялись перед камердинерами и пажами. Так же, как в свое время римские матроны, они одевались и раздевались при помощи слуг, считая их скорее за животных, а не за людей. Их мужья заставляли служанок выполнять любые прихоти, посылали их провожать гостей в спальню или баню.

Случалось, что красота становилась тем капиталом, который старались пустить в оборот. Молодые особы, очутившиеся благодаря расточительной жизни родителей в стесненном положении, приезжали в столицы, чтобы продать себя, удачно выйти замуж, добиться пожизненной пенсии. Соблазнительная приманка в виде жены, дочери или сестры помогала решению самых запутанных дел, достижению более высоких ступеней иерархической лестницы.

П. Брантом (1540—1614) писал: «Очень часто мужья оставляют своих жен в галерее или в зале суда, а сами уходят домой, убежденные, что жены сумеют лучше распутать их дела и скорее доведут их до решения. И в самом деле, я знаю многих, выигравших свой процесс не столько потому, что были правы, а благодаря ловкости и красоте их жен».

В бюргерской среде также выражались с циничной откровенностью: «В суд надо идти с женой», «Женщина всегда имеет неопровержимый довод», «Что может быть остроумнее женского тела, оно сильнее закона» и т. п.

По мнению мелкого буржуа, для хорошенькой женщины огромной удачей было бы стать любовницей титулованного дворянина, а тем более монарха. Мещанство Дижона гордилось, что король остановил свой выбор на Гюгетт Жаклин, а лионские торговцы приветствовали мадемуазель Жигонн, удостоившуюся той же чести.

Ни король, ни его вельможи не испытывали затруднений при выборе новой любовницы: к их услугам был целый штат придворных дам, который постоянно пополнялся за счет жен провинциального дворянства. Приглашение служить во дворе, как правило, означало особый знак внимания со стороны короля или принцев. Мужья в этих случаях не только смирялись, но зачастую и потворствовали связям жен с сюзеренами, строя на этом собственное благополучие.

Постепенно дворы сделались настоящими рассадниками разврата. Пресыщенная знать стремилась ко все более острым ощущениям. В порядке вещей стало делать посторонних свидетелями интимных сцен. Любовью занимались публично, прямо в обществе, в котором пировали. На оргиях женщина не принадлежала только одному участнику, а переходила из рук в руки, отдавалась на глазах любовника сразу нескольким его гостям.

Разврат достиг Ватикана: многие из высших церковных сановников времен Борджиа и Ровере даже превзошли светских аристократов. В папском дворце царили усыпанные золотом куртизанки, вроде Ваноццы, Джулии Фарнезе и других. Александр VI Борджиа устраивал оргии, в которых участвовал сам, его дочь, сын и святейшие кардиналы.

Не говоря уже о присвоенном праве понуждать и насиловать чужих жен, вельможный феодал иногда не останавливался перед настоящими злодеяниями. Преступления одного из пэров Франции, маршала Жилля де Лаваля де Ретца являются потрясающим примером болезненного сладострастия. Безраздельна распоряжаясь жизнью и смертью своих подданных, он замучил в своем замке в Бретани более 800 детей, за что в конце концов и предстал перед церковным судом. Находясь под следствием, он написал Карлу VII письмо-исповедь: «Я не знаю, но мне кажется, что только мое собственное воображение заставляло меня так действовать, чтобы испытать наслаждение, без сомнения, насылаемое дьяволом.

Восемь лет назад мне пришла в голову эта идея... Случайно я нашел в библиотеке латинскую книгу, описывающую жизнь и нравы римских цезарей; книга эта принадлежала перу историка и ученого Светония. Она была украшена многими хорошо исполненными рисунками, изображавшими грехи этих языческих императоров. Я прочел в ней, что Тиберий, Каракалла и другие цезари забавлялись с детьми и что им доставляло удовольствие мучить их. Прочтя все это, я пожелал подражать цезарям и в тот же вечер начал этим заниматься, следя по рисункам, бывшим в книге».

Де Ретц приказывал слугам перерезызать детям горло, отделять голову от туловища, разбивать ее палками, отрывать половые органы. Иногда он привязывал ребенка к железному крюку, вспарывал внутренности и, пока тот умирал медленной смертью, насиловал его. «Останки же тел сжигались у меня в комнате, за исключением наиболее красивых голов, которые я хранил как реликвии.

Я не могу в точности сказать, сколько детей было таким образом убито, но думаю, что не меньше 120 в год. Часто я упрекаю себя и жалею, что шесть лет назад оставил службу Вам, высокочтимый господин, потому что, оставаясь на службе, я не совершил бы столько злодеяний. Но я должен признаться, что был принужден удалиться в свои владения вследствие непреодолимой страсти и вожделения, которые я почувствовал к дофину, Вашему сыну, — страсти, которая однажды едва не заставила меня убить его, как я потом убивал маленьких детей, подстрекаемый дьяволом. Я заклинаю Вас, мой грозный господин, не погубить Вашего покорного вассала и маршала Франции, который хочет путем искупления своих грехов спасти свою душу».

Несмотря на смиренное покаяние, де Гетц был осужден и сожжен на костре в 1440 г. в Нанте.

Страницы истории хранят немало свидетельств о преступлениях против морали. Так, итальянский аристократ Ченчи лишал невинности собственных дочерей, а некий Жан де Тройе, живший во второй половине XII в., убивал детей, прижитых от родной дочери.

Во Франции середины — конца XVI в. участились случаи скотоложества, и правосудие наказывало не только людей, но и пострадавших животных. Так, в 1546 г. был сожжен Гуго Вид за сожительство с коровой, которая была зарезана, а потом также брошена в костер; в 1556 г. Жан де ла Сель казнен вместе со своей неразлучной ослицей; в 1601 г. был повешен, а потом сожжен Клоден де Кюлан за связь с собакой и т. д.

Этот древний порок процветал в армиях. Итальянцы, участвовавшие в осаде Лиона в 1562 г., привезли с собой украшенных лентами коз, но не удовольствовались только ими: почти все животные в местных деревнях подверглись групповому изнасилованию, и крестьяне были вынуждены сжечь оскверненную скотину.

К концу эпохи Возрождения огромный размах приобрела проституция. С развитием ремесел все более менялся социальный состав населения. В городах появилась значительная прослойка мастеровых, которым по цеховым уставам запрещалось жениться. Для них, а также для огромного количества монахов, принявших целибат (обет безбрачия), оставалось только искать удовлетворения на стороне, притом в продолжении почти всей своей жизни. Большинство же дворян, даже будучи женатыми, не могли удержать себя в рамках предписанного благочестия.

Семья оказалась под угрозой, она нуждалась в защите... Поскольку торговлю телом нельзя было искоренить, то ее постарались взять под контроль, а проститутке отвели пусть низшую, но вполне легальную ступень социальной иерархии.

Официальных статистических данных тогда не существовало. А если по тем или иным причинам производилась перепись, то результаты ее не могли претендовать на особую достоверность и, как бы теперь сказали, репрезентативность. Тем не менее известно, что самый ничтожный городишко имел свой дом терпимости, а иногда и два.

В более крупных городах их было больше, а в центрах пересечения торговых путей существовали целые кварталы, где вместе или в одиночку обитали публичные женщины.

Один из хронистов приводит забавную сценку: «Немецкий дворянин, умевший немного говорить по-французски, въезжал верхом но мосту в Авиньон. Усталая лошадь начала спотыкаться. Девица разразилась при виде этого смехом и стала издеваться над всадником. «Ах, мадам! — воскликнул он. — Вы едва ли удивитесь тому, что моя лошадь спотыкается, если узнаете, что она это делает всегда при виде женщины легкого поведения». «О-хо! — отвечала та. — Если это так, то советую вам не въезжать в город, ибо иначе вы сломаете себе шею».

Еще больших масштабов достигла проституция в европейских столицах, но самым «развеселым» городом по праву считался Рим. Существовала поговорка: «Все пути ведут в Рим, а в Риме — к шлюхам». Некоторое представление о количестве проституток в Риме во время церковных соборов дает сообщение генерала-квартирмейстера герцога Саксонского, получившего от своего господина приказ произвести подсчет: «Итак, мы переезжали от одного женского дома к другому.

В одном насчитывалось около 30 обитательниц, в другом немного меньше, в третьем больше, не считая тех, которые жили сами по себе или подрабатывали в банях. Так насчитали мы около 700 падших женщин. Больше искать мне не хотелось...»

Другой участник собора, некто фон дер Гарт насчитал даже 1,5 тысячи проституток. Общее число могло быть еще больше, если учитывать жен и дочерей почтенных горожан, не отвергавших притязаний обладателей тугих кошельков.

Особое место почти до конца XVIII столетня занимали маркитантки, или так называемые солдатские девки, в огромных количествах сопровождавшие войска. В рыцарском романе Вольфрама фон Эшенбаха (ок. 1170 — ок. 1220) «Парцифадь» говорится: «Было там немало женщин, иные из которых носили на себе двадцать поясов от мечей, заложенных им за проданную любовь. Эти публичные женщины называли себя маркитантками». Известно, что во время осады Нейса Карлом Смелым в его войске находилось около 4 тысяч солдатских девок.

В 1342 г. немецкий кондотьер Вернер фон Урелингер возглавлял отряд наемников в 35 тысяча человек, который сопровождало не менее тысячи проституток. К войску французкого полководца Страцци в 1570 г. присоединилась такая масса девиц, что ему было трудно передвигаться. Бравый командир, не долго думая утопил, по сообщению П. Брантома, не менее 800 боевых подруг своих солдат. В армии, с которой отправился в поход кровавый герцог Альба, насчитывалось до 400 конных и свыше 800 пеших проституток.

Маркитантки не были паразитками, питавшимися остатками со стола победителей. Войны тогда длились долго, каждый солдат нуждался в элементарном обустройстве, ему нужен был помощник, который носил бы за ним кухонные принадлежности, утварь, заботился бы о его ужине, перебинтовывал раны и т. д. Эти обязанности выполняли проститутки, а также их дети.

В тексте одной из песен XV в. содержится целая программа их действия: «Мы обслуживаем господ по собственному желанию. Мы, мальчики, таскаем все, что можно продать. Мы добываем еду и питье. Мы, потаскухи, почти все из Фландрии, отдаемся то одному, то другому, зато приносим пользу. Мы стряпаем обед, метем, моем и ухаживаем за ранеными. А после работы не прочь повеселиться. Если бы мы ткали полотно, то немного бы заработали. И хотя солдаты часто нас колотят, все-таки мы предпочитаем служить им».

Как видно, любовь у маркитанток стояла не на первом месте, скорее это был определенный образ жизни, которого придерживались из поколения в поколение. Иное происходило в больших городах. Когда проститутка старилась и ее прелести уже не находили спроса, она нередко принималась за более спокойное занятие — сводничество.

В старинной масленичной пьесе состарившаяся проститутка откровенничает: «Я рада, что могу сводничать, а то плохи были бы мои дела. Я в совершенстве изучила это искусство, и оно доставляет мне хороший доход, с тех пор как моя некогда пышная грудь стала похожей на пустой мешок, повешенный на палке».

Очень ярко живоописует образ профессиональной сводни П. Аретино:

«По почам сводня ведет образ жизни летучей мыши, которая ни на минуту не садится. Основные ее хлопоты начинаются, когда совы и филины вылетают из своих нор. Тогда и сводня покидает свое гнездо и бегает по женским и мужским монастырям, дворам, притонам и трактирам. В одном месте она приглашает с собой монаха, в другом — монахиню. Одного она сводит со вдовой, другого — с куртизанкой, одного — с замужней, другого — девушкой; лакею она приводит камеристку, мажордома соединяет с госпожой. Она заговаривает раны, собирает растения, заклинает духов, вырывает мертвецам зубы, снимает с повешенных сапоги, пишет формулы заклинаний, сводит звезды, разъединяет планеты и порой получает изрядную трепку».

Мужчины, паразитирующие за счет проституток, назывались в Италии «руффиани», во Франции «сутенеры», или «макеро». Некоторые из них занимались сводничеством вынужденно: камердинеры или лакеи подыскивали подходящее удовольствие для собственного хозяина. Другие, а их было гораздо больше, сделали из этого занятия профессию, сбывая живой товар многочисленным клиентам.

Сутенер воплощал в одном лице и сводника, и телохранителя проститутки, ибо она часто оказывалась в опасных ситуациях. Но в его функции входила не только защита интересов подопечной; вымогательство и открытый грабеж клиентов составили сутенерам довольно мрачную славу.

Широко прибегая к услугам проституток, привилегированная знать не стеснялась и открытых связей с содержанками. Высокоразрядные куртизанки, находившие содержателей среди сановников церкви, аристократов и денежных воротил, зарабатывали целые состояния. Красивых любовниц выставляли напоказ, подобно экзотическим дорогим диковинам. Им нанимали дома или даже дворцы, их окружали прислугой, предоставляли им лошадей, экипажи, покупали роскошные туалеты, драгоценности и т. п.

Наиболее состоятельные жуиры содержали целые гаремы с несколькими обитательницами. Связи с куртизанками, безумная трата денег являлись одним из способов поддержания общественного авторитета. Порой расходы делились между участниками аристократических сообществ.

Так, во Флоренции был известен кружок некоего Филиппо Строцци, мужа Клариче Медичи. В него входили такие аристократы, как Лоренцо Медичи Великолепный, Франческо дельи Альбицци, Франческо дель Неро... Влюбленности и интимные отношения устанавливались и распадались в кружке с калейдоскопической быстротой, о ревности никто не думал, как, впрочем, и о соблюдении приличий.

Возрождение сформировало тип первоклассной кокотки (La grande Cocotte, La grande Puttana), зарабатывающей своей молодостью и красотой, превращающейся из рабыни в госпожу, за обладание которой соперничали самые знатные и владетельные господа. В одной Венеции конца XV в. их насчитывалось не менее 1,5 сотни.

Среди куртизанок выделялись настоящие звезды, например венецианка Вероника Франко. Профессиональные ее достоинства были, по-видимому, выше всяких похвал. Ее спальня превратилась в своего рода европейскую достопримечательность. Через нее прошли короли, родовитые дворяне, состоятельные прелаты, щедро платившие за каждое мгновение наслаждений.

Э. Фукс приводит о ней следующее свидетельство современника: «Если эта новая Аспазия меняла местожительства, то ее переезд напоминал переезд королевы, со всеми атрибутами королевского двора».

Но Вероника Франко была известна и в ином качестве: долгое время она вдохновляла великого Тинторетто, принимала в своем салоне известных писателей, художников, скульпторов. Вот что писала она одному из своих поклонников:

«Вы прекрасно знаете, что среди тех, кто сумел покорить мое сердце, я больше всего дорожу учеными и свободными художниками, столь мне близкими и милыми, хотя я только невежественная женщина. С особенным удовольствием беседую с теми, кто знает, что я могла бы всю жизнь учиться, где и когда только случай представится. Все свое время я хотела бы проводить в обществе просвещенных людей, если бы только позволили мои обстоятельства».

Другая куртизанка, по имени Империя, умела писать итальянские стихи, читала в подлиннике латинских авторов. П. Аретино сообщает, что некая Лукреция «Красноречием похожа, по-моему, на Цицерона, знает всего Петрарку и Боккаччо наизусть, а также множество прекрасных стихов Вергилия, Горация, Овидия и других поэтов».

Образы куртизанок нашли отражение в искусстве. Живописные портреты и сценки из их жизни создавались такими корифеями, как Хольбейн в Германии, Мурильо в Испании. Тициан и Карпаччо в Италии, Лукас Лейденский, Вермер, Халс, Рембрандт в Нидерландах. Мастера талантливо отразили свое время, по иллюстрациям созданных ими полотен мы можем теперь судить о куртуазных перипетиях эпохи Ренессанса.

Немало пищи для размышления дает и анализ общедоступных развлечений того времени. Так как большинство людей понимало под развлечениями обильную еду, хорошую выпивку и чувственные наслаждения, то в обществе сложились определенные традиции проведения досуга.

Деревенские жители совместно коротали длинные вечера в прядильнях, посещали бани, а для горожан радость состояла в устройстве карнавалов, поездках на целебные воды и т. д.

Жизнелюбивые люди Ренессанса превратили довольно монотонный процесс прядения в неиссякаемый источник чувственной радости. Для того чтобы работа девушек-прядилыциц спорилась, была в охотку, народный обычай позволял присутствовать при этом молодым парням. Считалось, что они помогают работницам: парни усаживались напротив и стряхивали с коленей напарниц очески пряжи.

Естественно, лучина, освещавшая помещение, то и дело гасла, а помощники вовсю пользовались благоприятным моментом. Шумная возня в темноте доставляла столько удовольствий, что даже отъявленные ленивицы упрашивали своих мамочек отпустить их поработать в прядильне. Мамаши, прошедшие в молодости хорошую школу, обычно не возражали, да и сами не прочь были иногда от души пошутить в веселой компании.

Подобные собрания нередко сопровождались музыкой и плясками, на них приглашали деревенских музыкантов, приносили закуски. Обычаи посиделок в прядильнях отражены в народном фольклоре, масленичных пьесах, запечатлены на картинах художников.

Совместное посещение бань, известное еще древним грекам, было распространено повсеместно. Лишь в XIV в. появились первые указы, запрещающие совместные купания. Но традиция сохранялась еще очень долго (особенно в сельских местностях), пережила множество категорических запретов и вновь возродилась уже в наше время.

Во всяком случае, по документам, относящимся к 1426—1515 гг., видно, что из 5 деревень под Ульмом каждая имела свою баню. В середине 18 в. в Цюрихе насчитывалось 5 бань, в Швейре — 9, в Ульме — 10, в Базеле — 11, в Вюрцбурге — 12, в Нюрнберге — 13, во Франкфурте-на-Майне — 15, в Вене — 21 и т. д.

Нельзя сказать, что посетителей привлекала одна только возможность выкупаться. Бани сделались своеобразными клубами любителей, сюда приходили скоротать время за застольем и выпивкой, поболтать с друзьями, познакомиться в непринужденной обстановке с готовой на услуги девицей.

Ритуал посещений подчинялся определенной регламентации: мужчины надевали передник или брали в руки маленький веник; женщины тоже едва прикрывали свое тело. Нередко пикантность ситуации подчеркивалась сложными дамскими прическами и сверкающими украшениями, которые оттеняли телесную наготу и усиливали вожделение. Характер времяпрепровождения в городских банях был таков, что мало-помалу они полностью стали отождествляться с публичными домами.

Лучшей рекламой для заведения считалась молодая и красивая банщица. В ее обязанности почти официально входили подторговывание живым товаром и надзор за внешними приличиями. Уставы подобных заведений в Англии в XII в. требовали: «Недопустимо посещать баню монахиням или замужним», «Хозяин не должен держать банщицу, страдающую дурной болезнью», «Запрещается привлекать в баню насилием или обманом» и т. д.

Наряду с общественными банями существовали и частные. Кто хочет повеселиться, устраивает у себя баню, говорили тогда. В воспоминаниях некоего Ганса фон Швейнихена упоминается такой случай:

«Помню, когда мне было девять лет и я только появился при дворе, старая герцогиня пожелала принять ванну. Я должен был прислуживать в качестве пажа. Спустя некоторое время появилась совершенно нагая девица по имени Катарина и приказала мне подать холодной воды. Я никогда раньше не видел голых женщин и так растерялся, что опрокинул корыто. Она громко вскрикнула и рассказала о произошедшем герцогине. Та рассмеялась в ответ: «Из этого поросенка выйдет толк».

В зажиточных домах ванная комната устраивалась с большой роскошью: мозаичные полы, картины, витражи. Классическим примером может служить разукрашенная фресками Рафаэля ванная кардинала Биббиены в Ватикане.

С XIII столетия стали входить в моду поездки на целебные источники. Поначалу там собирались люди, нуждавшиеся в поправке здоровья, но постепенно райские уголки природы стали привлекать все больше праздношатающейся публики.

Сюда отовсюду съезжались светские волокиты, церковная знать, богатые иностранцы. К ним присоединялись сомнительного происхождения авантюристы, куртизанки, девицы легкого поведения, сутенеры и просто любопытствующие бездельники. Стремление вырваться из-под семейного контроля двигало на курорты и добропорядочных бюргеров. Поджо Браччолини пишет с ядовитой насмешкой:

«Если ты, о друг, спросишь меня о действии местных источников, то я должен тебе сказать, что оно очень разнообразно, но в некоторых отношениях прямо грандиозно и божественно. Ибо на всем свете нет других целебных источников, которые лучше излечивали бы женское бесплодие. Если сюда приезжает бесплодная женщина, то она очень скоро испытывает чудодейственную силу источника, если она только усердно прибегает к тем средствам, которые наука предписывает бесплодным». И далее: «Лечение на курорте оказалось слишком успешным, так как забеременели мать, дочь, служанка и собака».

Карнавальный, раблезианский дух Возрождения с особой силой проявился в массовых народных праздниках, прежде всего встрече масленицы. Карнавал Возрождения весь проникнут вакхической атмосферой, почти откровенной эротикой. Обряженные в шутовские костюмы и маски, мужчины и женщины могли безнаказанно позволять себе любые вольности, на которые никогда не отважились бы в повседневной жизни.

На масленицу процессии ряженых двигались от дома к дому, то тут, то там устраивали веселые потасовки, выкрикивали непристойности, размахивали символами фаллоса на шесте. Отцу семейства не стыдно было заглянуть к проституткам, а его почтенной супруге ответить на ласки приглянувшегося незнакомца. Карнавал на время отменял сословные различия: простолюдины, ремесленники, разбогатевшие купцы и даже дворяне могли пить хмельное вино из одной бочки.

С празднованием масленицы был связан ряд народных обычаев, например «пахание плугом и бороной»: молодые мужчины впрягали девушек в плуг и загоняли их в реку или пруд. Плуг, как и борола, издавна был символом мужского начала, а недра земли олицетворяли женское плодородие, поэтому тех, кто еще не нашел своего пахаря, подвергали аллегорическому наказанию.

Жонглеры и клоуны давали представления прямо на площадях. В балаганах с архисмелой откровенностью показывали такие фарсы, от которых у святош волосы вставали дыбом. Достаточно упомянуть варьируемые на разный лад мотивы непорочного зачатия в масленичных пьесах: в одной из них дева Мария перевоплощается в игуменью и предлагает похотливым монахам лично убедиться в своем целомудрии. Если в X в. Хросвита яркими эротическими образами пыталась внушить ужас перед кознями дьявола, то Ф. Рабле в XVI в. воспевал праздник плоти.

И наконец, едва ли не самое сильное впечатление оставляет живопись. Вспомним хотя бы полотно Брейгеля (между 1525 и 1530—1509) «Битва Масленицы и Поста»; мужчина, целящийся украшенной перьями стрелой, и жешцина, подставляющая ему как цель свое лоно...

На любом карнавале самым доступным развлечением были танцы. В любом национальном танце — итальянской тарантелле, андалусской качуге, венгерском чардаше — отчетливо обнаруживается символика ухаживания, обещания, отказа или исполнения желаний. (Современные авторы, в частности профессор Г. С. Васильченко, относят танцы к экстрагенитальным (вненоловым) формам сексуальной жизни человека).

В танцах эпохи Ренессанса действия танцоров представляли собой череду стремительных вращений, высоких прыжков, смены партнерш, страстных восклицаний. Кавалер вертел даму в воздухе, нежно охватывал рукой, заставлял уходить от преследования. Естественно, что публика и сами участники получали при этом чувственное удовольствие. Э. Фукс приводит замечание одного из современников:

«Девушки прыгали так высоко, что видны были их колени. У Хильды лопнуло платье, так что открылась вся грудь. Она настолько увлеклась, что забыла поправить корсаж, и мужчины наслаждались ее наготой».

Высший свет развлекался значительно более изощренным образом. Во время праздника 1389 г. французские придворные «надели маски и позволили себе такие выходки, которые скорее достойны скоморохов, чем знатных особ... Каждый старался удовлетворить свою страсть, честь многих мужей была задета легкомысленным поведением жен, а многие незамужние дамы совершенно забыли всякий стыд». На карнавале 1639 г. герцогиня Мединская вместе с фрейлинами танцевала на балу в костюме амазонки, чем вызвала настоящий шок.

Протесты в обществе раздавались все чаще, ширилась клерикальная оппозиция чувственности. Как следствие ужесточалась регламентация поведения людей, «жриц любви» вытесняли в отдаленные кварталы, призывали покаяться. Бегинажи (кающиеся) находили приют в монастырских кельях, возносили молитвы о спасении своей души, изнуряли себя постами и физическим трудом. Особое распространение бегинажи получили во Франции, в Нидерландах, во Фландрии. Таков был и монастырь святого Иеронима в Вене, куда принимались женщины, обратившиеся после греховной жизни к Богу.

Многочисленные претендентки проходили строгий отбор, давали присягу, предупреждались, что в случае нарушений будут бесповоротно изгнаны из общины. Существовал и возрастной ценз: «Дабы женщины легкого поведения не слишком долго медлили со своим покаянием, воображая, что этот путь у них всегда в запасе, решено не принимать в бегинажи особ старше 30 лет».

Времена менялись, менялась и мораль. Идеи Реформации все глубже проникали в общество, проповедники все громче поднимали голос протеста, пугали заблудших христиан пропастью ада. Яростная обличительная кампания приносила плоды: рынок любви не выдержал натиска и начал постепенно сокращаться.

Еще более мощным фактором подрыва аморализма явился экономический кризис. В результате бесконечных распрей, войн, хищничества феодалов, тяжким бременем ложившихся на плечи производителей, экономическая ситуация в странах Европы сложилась крайне неблагоприятно. Ко второй половине XVI в. Испания почти полностью обанкротилась, Германия находилась у самой черты, Италия, Франция, Нидерланды испытывали серьезные экономические трудности.

Когда в дверь обывателей постучалась нужда, то они поневоле обратились к нравственности. Именно ремесленничество и мелкая буржуазия выдвинули наиболее сильные аргументы в защиту морали: проститутки покушались на их потощавший кошелек.

И наконец, последний, самый тяжкий удар по аморализму нанесла страшная эпидемия сифилиса, охватившая Европу с конца XV столетия. Вернувшиеся из заморских плаваний моряки Колумба привезли свежий, свирепый штамм люэса, против которого была бессильна тогдашняя медицина.

То был апогей всемирно-исторической трагедии: разграбленные, захлебнувшиеся в собственной крови индейцы сумели отомстить своим завоевателям — они влили в их жилы огонь, заставлявший умирать медленной смертью. Европу охватила паника, публичные дома сжигались, обитательниц изгоняли из города и побивали камнями. Таких методов придерживались особенно широко во время массовой вспышки заболевания в первой четверти XV в.

«Развеселые кварталы» пустели, так как большинство клиентов боялось заразиться. Содержатели просили городские власти об отсрочке и понижении налогов, предлагали свой товар по бросовым ценам, но ничто уже не могло остановить распада. Золотая жила иссякала на глазах, человечество впало в экстатические размышления о жизни и смерти, о греховности плоти и т. д. Но как говорят, благими намерениями вымощена дорога в ад...

Но уже раздался голос М. Лютера, выступившего в 1517 г. с 95 тезисами против индульгенции и других злоупотреблений католической церкви. Идеи Реформации укоренились в общественном сознании, стали знаменем антифеодальной борьбы, лишили католицизм ореола непогрешимости. Реформисты требовали «дешевой церкви», отказа от земельной собственности и т. д.

Опираясь на Священное писание, они стремились возродить патриархальный семейный уклад, обратить брак к первоначальным библейским ценностям. Любовь не должна становиться самоцелью, она законна только в страхе божьем, смыслом ее является нравственное преуспеяние, рождение и воспитание детей. Праведная супружеская любовь принесет людям мир и благополучие, прекратятся распри и войны, придет покой и радость бытия.

М. Лютер считал, что жена должна повиноваться мужу, оберегать его честь, работать на благо семьи, но при этом не забывать своего места. (Независимо от М. Лютера такие взгляды высказывались в XVI в. и на Руси: наиболее полно они выражены отцом Сильвестром, автором знаменитого «Домостроя».)

Реформации не удалось преодолеть зависимость от светской власти: обрушиваясь на католицизм, последователи М. Лютера и Ж. Кальвина продолжали отстаивать интересы власть имущих. По мере укрепления позиций религиозное реформаторство все больше сбивалось на запрет. Вместе с обрядностью, сохранившей остатки языческого мироощущения, из жизни изгонялась чувственная радость.

Брак превращался в гражданский договор, в котором не было места свободе выражения симпатий. Строго запрещалось посещение театров, танцы объявлялись богопротивным занятием. Ограничивалось применение косметики: излишре нарумяненным женщинам грозило лишение причастия. Они должны были избегать привлечения мужчин «роскошью кудрей, ношением украшений, пышных юбок и широких рукавов».

С конца XVII — начала XVIII столетия огромное, но не всегда однозначное влияние на половую мораль начало оказывать Просвещение. Идеи Локка, Вольтера, Руссо и других сыграли большую роль в борьбе с остатками феодального и религиозного мракобесия. Однако «установление царства разума» зачастую преломлялось в общественном сознании искаженно, сопровождалось многочисленными спекуляциями и измышлениями.

Нарождающаяся буржуазия предпочитала не замечать гуманистического, нравственного содержания Просвещения, зато легко и быстро усвоила внешнюю сторону, посчитала себя свободной от моральной ответственности. Вольнодумство Вольтера и философское исповедание Руссо сплошь и рядом падали на неподготовленную почву и становились библией аморализма.

Искушенный царедворец и выдающийся дипломат Ш. Талейран заметил однажды: «Кто не жил до 1789 года (т. е. — до Великой французской революции. — А. С.), тот вообще не жил». Документы истории убеждают, что это не пустые слова. Никогда женщины не были так соблазнительны, а мужчины столь галантны. Никто не признавал старости, увядания, все были изысканны, остроумны, до последнего вздоха старались шутить и улыбаться. Когда малоденькая сиделка пересаживала умирающего Гёте в каталку, он не преминул заметить: «Видите, женщины до сих пор носят меня на руках...»

Жизнь превратилась в непрерывную цепь приключений, любовные ласки щедро расточались и юными пажами, и стареющими кокетками. Дразнящая открытость туалетов, томительная «игра обшлагов» — нечаянных прикосновений и объятий, пикантный привкус порока составляли неповторимый букет галантного века. Даже болезненная чувственность в лице таких изощренных насильников, как граф де Сад, не пугала, а манила загадочным блеском. Порок утратил свое безобразие, а добродетель — скучный облик.

Искусство, мода, архитектура поражали величественной роскошью и чувственной негой. Великолепные усадьбы и парки с изумрудными лужайками выглядели как декорация, на фоне которой позировали застигнутые врасплох любовники. Век театрализовался, стал походить на костюмированйую пьесу, каждый участник которой старался не забывать, как он смотрится со стороны.

Стены дворцов покрывались зеркалами, их помещали даже в спальне; любовники жаждала насладиться собственными позами, многократно отраженными на полированных поверхностях. Дамы забыли стыдливость и совершали утренний туалет в присутствии гостей, потому что имели в их лице восторженных зрителей. На улице аристократка приподнимала кружевные юбкм не из страха запачкаться, а чтобы услышать одобрительные выкрики прохожих.

Эстетические пристрастия абсолютизма заметно отличались от идеалов Ренессанса. Румянец на щеках и оглушительный хохот более не в почете, они оставлены простонародью. Галантный век стремится к рафинированной утонченности: ценится бледная кожа, маленькая ножка, узкая кисть, лихорадочный блеск глаз...

Если прежде, тщеславно гордясь достоинствами возлюбленной, Генрих II приказал изобразить Диану Пуатье совершенно голой в молочной ванне, то теперь прихотливый Фрагонар рисовал дам, раскачивающихся на качелях или поправляющих чулки: современников волнует не нагота, а пикантная полураздетость.

Изощренное сладострастие предпочитает не наливное яблочко, а скорее червоточинку на нем: по преданию первая леди английской Реформации Анна Болейн была шестипалой, а любовница Людовика XIV Лавальер — чахоточной.

Цветовая гамма эпохи постоянно менялась. Декоративность барокко с его черно-белыми, темно-голубыми и ярко-красными с золотом эффектами постепенно теряла насыщенность. Прихотливо изнеженное рококо отказалось от резких контрастов и погрузилось в светло-лиловые, серовато-голубые, розовые, блекло-зеленые тона. Зато шкала оттенков значительно усложнилась.

Мода изобиловала роскошью: драгоценные камни заменяли пуговицы, чулки и башмаки унизывались жемчугами. Умершая в 1766 г. русская императрица Елизавета оставила после себя не более и не менее как 8 тысяч платьев стоимостью от 5 до 10 тысяч рублей каждое. Парикмахер и портной были героями времени. В повседневной жизни носили парики, сложные прически с перьями, шлейфы, кринолины, высокие каблуки. Дамы соблазнительно полуоткрывались и сверху и снизу.

Глубокие декольте и «искусство показывать ногу» (так называемое ретруссе) дразнили воображение на каждом шагу. Кокетки намеренно демонстрировали подвязки, перемещая их все выше и выше, вплоть до середины бедра. Дамы украшали черными мушками лоб, шею, впадинку между грудей, чтобы оттенить свою бледность. Мушки из тафты или бархата особенно распространились с середины XVII в.: их называли венериными цветочками, или пластырями красоты.

Мушки имели свой язык, хорошо понятный тогдашним ловеласам. Желавшая прослыть плутовкой помещала мушку около рта, влюбленная — около глаза, галантная — на щеке, шаловливая — на подбородке, дерзкая — на носу, высокомерная — на лбу... Но чаще всего мушки, конечно же, приклеивались у выреза платья, что гарантировало внимание мужчин. Представители сильного пола и сами не стеснялись прибегать к кусочкам пластыря, красноречиво выражая свои чувства.

Возбуждение стимулировали употреблением большого количества духов, туалетной воды, резких ароматических эссенций. Впрочем, косметическне средства служили и более прозаической цели: век элегантности был в то же время и веком отвратительной нечистоплотности.

Аристократические дамы, сооружавшие прически в виде морских фрегатов, мыли голову едва ли не раз в месяц. Мещане и простолюдины заботились о чистоте тела еще меньше. Уход за зубами был почти неизвестен, естественные надобности люди отправляли прямо на улице. Людовик XIV по утрам слегка обрызгивал руки и лицо духами, исчерпывая тем процесс умывания. Зато благоухал он на редкость отталкивающе: не стесняясь в выражениях, королевская фаворитка госпожа Монтеспан как-то заявила, что ее может стошнить в присутствии высочайшего любовника.

Положение женщины в обществе оставалось сложным и неоднозначным. Реформация рассматривала брак как гражданский договор, закреплявший властные права мужа. Мужья могли прибегнуть к любому произволу и даже прогнать жену без достаточных оснований. Развод лишал женщину всяких средств к существованию, наносил непоправимый ущерб репутации. Естественно, что деспотизм мужчин рождал стихийный протест.

В Италии, Испании, на благодатном юге Франции вызревали щедрые плоды эмансипации: женщины противились насильственным бракам, все громче заявляли права на свободу чувств, получение образования, занятия наукой. Христиана, дочь шведского короля Густава-Адольфа, который возглавлял церковную реформацию, отказалась от престола. Она оставила потомкам несколько литературных произведений и романтическую славу «скандинавской Кармен».

Женщины все больше начинали играть роль в интеллектуальной жизни. Медицина и естествознание представляли излюбленное поле их деятельности. Анна Меццолини Моранди (1717—1774), член многих ученых обществ, увлекалась скульптурой и живописью, занимала в Болонье кафедру анатомии. Мария Магдалина Петраччини (1759—1781) славилась своими медицинскими познаниями, имела большую практику, оставила сочинение «О физическом воспитании детей». Франция дала множество замечательных женщин — ученых, писательниц, естествоиспытателей.

Среди них мадам Дасье, лингвист и историк; Эмилия де Бретейль, переводившая сочинения Лейбница и Ньютона с такими глубокими замечаниями, что Вольтер приходил от них в восторг; писательницы М. Скюдери, М. Севинье, С. Жанлис, А. Сталь, чьи имена вошли во многие хрестоматии. Россия тоже имела своих героинь. В. И. Немирович-Данченко в очерке «Русские женщины» писал: «С XVII века эмансипация женщины может считать у нас свое начало.

Первая крупная носительница его была царевна Софья (Софья Алексеевна (1657—1704) — русская царевна, правительница Русского государства в 1682—1689 гг. Свергнута Петром I, заключена в Новодевичий монастырь), потом Наталья Алексеевна, сыгравшая в домашнем театре публично перевод одной мольеровской пьесы. Она сама была писательницей. После нее осталось несколько комедии и трагедий...

Последовательница попа Аввакума — боярыня Морозова открыто проповедует его учение и выдерживает неимоверные пытки, ни разу не отступив от своего толка. Она гибнет в тюрьме, не уступив ничего».

Период княжеского абсолютизма во многом прошел под знаком женщины. Братья Гонкур писали: «В эпоху между 1700 и 1789 годами женщина не только единственная в своем роде пружина, которая все приводит в движение. Она кажется силой высшего порядка, королевой в области мысли. Она — идея, поставленная на вершине общества, к которой обращены все взоры и устремления. Она — идол, перед которым люди склоняют колени, икона, на которую молятся. На женщину обращены все иллюзии и молитвы, все мечты и экстазы религии. Женщина производит то, что обыкновенно производит религия: она заполняет умы и сердца».

Предусмотрительные матери оплачивали услуги камеристок и горничных с тем, чтобы уберечь сыновей от сомнительных связей, воспитать уверенность в обхождении с женщинами, привить вкус к галантным похождениям. Не удивительно, что подростки вступали во «взрослую жизнь» очень рано. Казанова (Казанова Джованни Джакомо (1725—1798), итальянский писатель и авантюрист, всемирно прославившийся любовными похождениями) начал свою победоносную карьеру в 11 лет, а к 15 годам уже считался весьма искушенным в любви. Герцог Лозен к 14 годам имел на своем счету три связи со взрослыми дамами. Мадам Бранвиллье, известная отравительница, лишилась невинности в 10 лет, балерина Корчелли в таком же возрасте стала любовницей Казановы.

Такие случаи не были редкостью: все классические эротоманы того времени отличались от своих современников лишь количеством побед, к тому же получивших более громкую огласку. Ранние и добрачные связи стимулировались, кроме всего прочего, экономическими причинами. На заре абсолютизма Германия представляла собой страну не только бедную, но и безлюдную, опустошенную нескончаемыми войнами. В XVII столетии для нее не существовало более важной проблемы, чем интенсивное увеличение народонаселения.

Производить на свет как можно больше детей считалось гражданской обязанностью мужчины и женщины. В конце концов, Фридриху II было безразлично, кто рожает ему солдат и налогоплательщиков — венчанные супруги или греховодные любовники.

Институт семьи испытывал кризис. Брак окончательно принял характер сделки. Среди дворянства и буржуазии распространились чисто условные, договорные браки. Граф Бульонский, например, проигравшись в пух и прах, сочетался с 12-летней девицей Кроза. Пока малолетняя жена училась читать и петь в монастырской школе, он благополучно проматывал ее двухмиллионное приданое. Маркиз д'Уаз обручился с двухлетней девочкой, а будущий тесть ежегодно выплачивал ему вплоть до свадьбы по 20 тысяч ливров.

Дворцовая жизнь тоже не обходилась без курьезов. Людовика XIII по политическим соображениям женили в 14 лет. Он не проявил никакого интереса к невесте, а после свадебного ужина преспокойно отправился спать. Целых четыре года после этого весь двор вместе с иностранными посланниками безуспешно пытался пробудить в нем инстинкт. Исчерпав все доступные средства, придворные прибегли к насилию: сопротивляющегося дофина растолкали среди ночи и привели в покои тоскующей супруги, только тогда он впервые познал ее высочество...

Супружество само по себе мало кого прельщало. С первых дней новобрачная слышала из уст более искушенных подруг советы, как скрасить унылые будни: «Только любовник доставит вам истинное блаженство. Муж ценит обед и приличия, а милый друг — ваши ласки. Он сумеет вознаградить вас не по долгу, а по заслугам». Случалось, муж сам давал жене эту превосходную рекомендацию. Адюльтер и супружеская неверность встречались повсеместно.

Первой обязанностью мужа в таких случаях была, по мнению света, выдержка. И мужья порой достигали в этом отношении настоящего совершенства. Некий лорд, узнав, что его жепа бежала с любовником, велел немедленно послать им вдогонку карету, находя неприличным для миледи путешествовать в наемном экипаже.

Французский дворянин, застав жену с любовником, даже не переменился в лице: «Как вы не осторожны, сударыня! Представьте, что вошел бы кто-нибудь другой!» Почетный кавалер граф де Таванн также проявил хладнокровие, когда увидел жену в объятиях другого почетного кавалера, господина де Монморанси.

Граф Тилли занес по этому поводу в свой дневник следующую запись: «Вот это я называю невозмутимостью! Вот настоящие манеры... Если муж ревнует жену, хотя она и соблюдала внешние приличия, то такой поступок считается невоспитанностью». Самым забавным оказалось то, что, вполне терпимо относясь к супружеским изменам, житейская философия того времени не прощала измены любовнику.

Герцог Шуазель заметил однажды: «Давайте обсудим вообще, что может опозорить женщину? Если у нее есть любовник, это еще не бесчестье, не правда ли? Но если у нее их несколько, так что можно предполагать, что она не любит ни одного, то это уже бесчестье».

В супружеском катехизисе не осталось места для ревности: если совсем недавно обманутый муж выступал либо как комический персонаж, либо как беспощадный мститель, то теперь мнение света переменилось. Именно поэтому романтическая «История кавалера де Грие и Маион Леско» в годы регентства вызвала настоящий скандал. Некий адвокат Маре писал: «Тут один сумасшедший выпустил ужасную книгу... за ней все бежали как на пожар, в огне которого следовало бы сжечь и книгу, и ее автора».

Автор романа, аббат Прево, осмелившийся выступить с обличением великосветских нравов, подвергся жестокой травле, а его книга по постановлению суда от 31 декабря 1734 г. была конфискована и сожжена рукою палача. История несчастной любви, презревшей сословные предрассудки, нашла отклик лишь в сердцах далекого от света читателя.

Придворные, которые предавались безудержному разгулу, купались в роскоши, следуя заповеди, выраженной позднее Людовиком XVI: «После нас хоть потоп», — не поняли и не простили бесхитростной непосредственности.

Слишком далеко продвинулись они сами по пути циничного низкопоклонства: верноподданные дворяне считали за честь, если монарх или господин отмечал особой милостью их жену. В семьях итальянских аристократов постоянное место занял чичисбей (поклонник, воздыхатель жены), а кроме него, еще и несколько приближенных, которых называли терпимыми. В Венеции, пишет Шатовье, «жена, у которой нет чичисбея, презирается, муж в рола чичисбея собственной жены высмеивается, а красивый и знатный чичисбей доставляет славу и вызывает зависть».

Любовь теряла последние остатки былого романтизма, она превращалась в нескончаемую цепь приключений под девизом «Новое всегда новее». «Это не страсть, не любовь, — отмечал впоследствии английский писатель У. Теккерей, — это волокитство, смесь серьезности и притворства, напыщенных комплиментов, низких поклонов, обетов, вздохов, нежных взглядов. Тогда были в ходу церемонии и этикет, установленная форма коленопреклонения и ухаживания».

Литератор и секретарь французской академии Мармонтель (1723—1799) пишет: «Говорят о старом, добром времени... Но ведь в прежнее время неверность, словно пожар, опустошала семью, обманутые мужья запирали, били своих жен. Муж пользовался предоставленной свободой, а его бедная верная половина обязана была проглотить обиду и стенать взаперти мрачной темницы. Если она пыталась подражать своему непостоянному супругу, то подвергала себя ужасным опасностям. Речь шла не более и не менее как о жизни и смерти для ее любовника и для нее самой.

Люди имели глупость связывать честь мужчины с верностью его жены... По чести, я не понимаю, как в эти варварские времена люди имели смелость жениться. Узы Гименея были тогда каторжной цепью. А в наши дни, взгляните. Какая любезность, какая свобода, какой мир царствует в семейных отношениях. Если супруги любит друг друга — в добрый час! Если они перестают любить, то благородно сознаются в этом и возвращают друг другу обет верности, становятся друзьями.

Вот это я называю нравами социальными, нравами мягкими». И далее: «Сударыня, цель брака состоит в том, чтобы делать друг друга счастливыми. Мы же несчастливы вдвоем. Бесполезно гордиться постоянством, которое обоих нас тяготит. Мы настолько счастливы сами по себе, что не нуждаемся один в другом. Мы могли бы поэтому вернуть себе свободу, которой мы так неразумно пожертвовали. Живите как хотите, а я буду жить, как хочу сам...»

Бесчестье скорее доставлял неудачный выбор любовника. В первой половине XVIII в. честолюбивой мечтой многих красавиц было желание добиться благосклонности всемогущего герцога Ришелье или кого-нибудь из членов королевской фамилии: чем более высокое положение занимал покровитель, тем больше почестей и благ доставалось любовнице. Госпожа Моптеспан, сменившая сентиментальную Лавальер в постели Людовика XIV, имела в Версале двенадцать комнат на первом этаже, тогда как королева занимала лишь одиннадцать на втором.

Шлейф госпожи Мортеспан несла гофмейстерина герцогиня де Пуайль, а шлейф королевы — простой паж. Помпезный выезд фаворитки напоминал эпизод сказки Перро: «В запряженной шестью лошадьми колеснице, за которой следовала другая, также запряженная шестью конями, где сидели ее фрейлины, путешествовала она по стране. Потом следовал багаж, семь мулов, сопровождаемых двенадцатью всадниками» Когда госпожа Монтеспан после десятилетней верной службы получила отставку, то в утешение ей назначили пенсию в тысячу луидоров ежегодно. «Эта матресса, — писал один из современников. — стоила Франции втрое больше, чем все ученые Европы».

Даже государи других стран старались засвидетельствовать официальным любовницам свою приязнь. Екатерина II, прусский король Фридрих II, австрийская эрцгерцогиня Мария-Терезия не считали ниже своего достоинства посылать любезные послания фаворитке Людовика XV маркизе Помпадур. Граф Тилли сообщает в своих мемуарах о посещении Иосифом II, императором Священной Римской империи, стареющей пассии Людовика XV госпожи Дюбарри: «В Люсьенне он навестил графиню Дюбарри.

Раньше она имела дерзость выступать публично против его высочества, оскорблять даже королеву. Иосиф сделал вид, что забыл об этом. Он пошел еще дальше и сделал отцветающей красавице приторный комплимент. Когда у нее упала подвязка, то он поднял ее, а когда она рассыпалась в извинениях, заметил: «Разве не подобает императору служить грациям?»

Со времени всем известных персонажей «Трех мушкетеров» пренебрежение общепринятой моралью становится при дворе почти открытым. Пример подавали первые лица государства: сам Людовик XIII, отличавшийся гомосексуальными наклонностями, фактический правитель Франции кардинал Ришелье и королева Анна Австрийская, до преклонных лет остававшаяся неравнодушной ко вниманию придворных. По преданию один из них, граф Ривьер, и был настоящим отцом Лю-довика XIV.

Король-солнце оказался достойным преемником. Чувственность при его дворе процветала особенно пышно. История сохранила имена знаменитых фавориток монарха — Лавальер, Монтеспан, Фонтанж, Ментенон... Однако за шестьдесят лет в постели его величества перебывало столько женщин, что составить полный реестр просто невозможно. Всякая появлявшаяся в поле зрения хорошенькая дама становилась объектом похотливых притязаний. Посетить Версаль вместе с женой значило передать ее в руки короля.

Темперамент венценосца был неистощим. Герцогиня Елизавета-Шарлотта пишет о семидесятилетнем старце: «Он благочестив; если бы он не был таким, то предавался бы разврату, потому что не может жить без женщин. Добрый король не очень-то разборчив, и если кто-то есть у «его в постели, то он доволен».

Правление Людовика XV ознаменовалось целой плеядой новых фавориток: герцогиня Шатору, сестры Нель, маркиза Помпадур, графиня Дюбарри. Власть фавориток была безграничной, нередко они вмешивались в государственные дела. Ш. Монтескье (1689—1755) заметил, что «не было ни одного человека, занимавшего какое-нибудь место при дворе, в Париже или в провинциях, который не был бы в руках женщин».

Фаворитки были друг с другом в сложных отношениях, постоянно балансировали между открытой враждой и временными, вынужденными союзами, но тем не менее никогда не утрачивали влияния. С их согласия покупались и продавались должности и титулы, устанавливались и рушились репутации, улаживались дипломатические осложнения. Естественно, при этом они не забывали и о собственной выгоде.

Герцогиня Орлеанская сообщает о госпоже Ментенон: «Когда она увидела, что хлеб не уродился, то дала приказ скупать его на всех ярмарках. Люди умирали от голода, а она нажила целое состояние».

Русское самодержавие умудрилось создать особый тип фаворитизма, а именно — мужской. Наиболее ярко он проявился во время царствования Ангальт-Цербтской принцессы Софьи-Августы, правившей под именем Екатерины II. Устранив своего недалекого супруга Петра III, «Семирамида Севера», как льстиво называл ее Вольтер, горевала недолго.

Одним из первых ее любовников был камергер Сергей Салтыков. Он, однако, имел обыкновение слишком болтать языком, будучи пьяным, и за эту нескромность был удален посланником в Стокгольм. Его преемником стал граф Станислав-Август Понятовский, возведенный впоследствии на польский престол.

Первым же подлинным фаворитом в собственном смысле слова оказался Григорий Орлов, чей брат был причастен к внезапной кончине несчастного Петра III в Ропшинском дворце. Братья вели совершенно разнузданный образ жизни. Если им случалось увидеть из окна приглянувшуюся женщину, то ее участь оказывалась плачевной.

Насилие всегда оставалось безнаказанным, ибо Григорий Орлов полностью подчинил себе Екатерину. Правда, добиться своей заветной цели — обвенчаться с императрицей — ему так и не удалось. Но все-таки двери царицыной спальни он, случалось, распахивал ногой. Поскольку всякий очередной фаворит осыпался высокими чинами, щедрыми дарами и высочайшими милостями, то за теплое местечко приходилось буквально сражаться.

Следовавшие друг за другом балы, рауты и маскарады регулярно посещались любвиобильной императрицей. Соперничающие группировки старались не упустить момента, выдвинуть своего кандидата, привлечь к нему внимание. Придворные пускали в ход все дозволенные и недозволенные средства, вплоть до клеветы и доносов, чтобы выдвинуть выгодного себе ставленника. Григорию Орлову приходилось быть начеку, едва ли не силой разгоняя конкурентов.

Серьезная неудача произошла у него с молодым, неотразимо мужественным гвардейским поручиком Васильчиковым. Неосмотрительно отправившись за границу, Орлов вдруг получил сообщение о покушении на свои привилегии. Поспешив вернуться в Петербург, он был остановлен на границе монаршим запретом. Опасаясь ссылки в Сибирь или чего-нибудь похуже, князь почел за благо переждать грозу в одном из своих имений.

Императрица и вправду потребовала сложить с себя все должности, но Орлов собрался с духом и возроптал на неблагодарность высочайшей любовницы. Екатерина не устояла церед хорошо разыгранным необузданным гневом и отпустила любезного друга с миром.

Васильчиков продержался около двух лет, а затем как снег на голову получил приказ немедленно отправиться в Москву и ожидать дальнейших распоряжений. Опала была внезапной и бесповоротной: Васнльчикова даже не допустили для объяснений. Зато в Москве он получил от государыни богатые подарки и ежегодный пансион а 20 тысяч рублей.

Орлов же, похитивший из Италии княжну Тараканову (Тараканова Елизавета (ок. 1745—1775), выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны, объявила себя претенденткой на русский престол), вновь ненадолго вошел в фавор. Однако двор роптал, всеобщее недовольство принимало угрожающий характер, и Екатерина принуждена была смириться. Как ни интриговали и ни скандалили Орловы, звезда их закатывалась.

К тому же инициативой овладел энергичный гвардии поручик Григорий Александрович Потемкин. Братья поняли, какая серьезная опасность угрожает их могуществу. Они были готовы на все, даже на убийство, но предпочли действовать без излишнего риска. Бравого поручика подпоили, затеяли пьяную ссору, и Алексей Орлов выбил Потемкину глаз бильярдным кием. Скандал получил огласку, братья постарались, чтобы он дошел до слуха государыни.

Удар поразил сразу двух зайцев: кроме блестящей внешности, Потемкин лишился и расположения императрицы. Екатерина выразила сожаление, что ее любимец позволяет себе нескромные намеки, и удалила его от двора. Потемкину пришлось ретироваться в Смоленск.

Но женское сердце отходчиво: спустя некоторое время опальному разрешили вернуться. Императрица примирилась с увечьем любовника и вознаградила другие его отменные качества. Вскоре Потемкин совершенно вытеснил Орлова, сделался генерал-адъютантом и переселился в дворцовые апартаменты.

Своей алчностью и беспринципностью светлейший князь Потемкин-Таврический обнаружил немалое сходство с маркизой Помпадур. Когда он почувствовал, что его собственные силы убывают, то нашел способ не терять влияния на императрицу. Едва Екатерина приблизила к себе секретарей государственной канцелярии Завадовского и Безбородко, Потемкин тут же взял их под патронаж, сохранив статус первого любовника.

Список царских фаворитов, конечно, не ограничивался только этими персонажами. Из оставивших о себе память можно указать еще Ланского; Мамонова, который попал в опалу, будучи застигнут в павильоне с княгиней Щербатовой; потомка татарского рода Зубова, называемого иногда «екатерининским Дюбарри»... Несмотря на царские щедроты, многие из них кончили не лучшим образом. Григорий Орлов умер душевнобольным, Потемкин едва дотянул до 52 лет, Ланской прожил еще меньше...

Порок не признавал государственных границ и не нуждался в переводчиках: вся Европа пустилась в погоню за удовольствиями. В парижском Пале-Ройяль подчинялись единственному призыву: «Будем развлекаться!» Великосветские распутники уже достаточно пресытились, но еще отнюдь не устали.

Скучающий король поинтересовался однажды у госпожи д’Эспарбэ: «Вы что же, спали со всеми моими подданными?» — «Что вы, сир!», — «Но у вас был герцог Шуазель?» — «Он так могущественен...» — «А маршал Ришелье?» — «Он так остроумен...» — «А Монвиль?» — «У него такие красивые ноги...» — «Но, черт возьми, разве герцог Омон обладает хоть какими-нибудь из этих достоинств?» — «О, сир! Он так предан вам!»

Скандальную известность приобрел кружок, группировавшийся вокруг племянника короля, будущего регента Франции герцога Филиппа Орлеайского. Насмешники сочинили эпитафию для могилы его матери: «Здесь покоится мать всех пороков».

Из сияющих дворцовых зал веселящаяся публика перебиралась в роскошные загородные виллы и запрятанные подальше от любопытных глаз охотничьи домики. Вот выдержка из частного письма от 24 ноября 1770 г.:

«Вчера господин Ришелье устроил большой ужин в своем охотничьем домике вблизи таможня Вожирар. Интерьеры выглядят весьма цинично. На стенах развешаны чрезвычайно скабрезные барельефы. Наибольший интерес они вызвали у старой герцогини Бранкас: она прижала к глазам лорнетку и, сжав губы, хладнокровно разглядывала изображения, а господин Ришелье держал лампу и объяснял их смысл».

Вся обстановка загородных домиков взывала к неге и сладострастию. Войти в них, кроме хозяина, мог только тот, кто знал тайный пароль. Здесь можно было уютно устроиться с любовницей, провести вечерок в компании проституток и беспутных гуляк. Дворянство попроще, буржуа и артистическая богема довольствовались наемными квартирами.

Балерина Гимар «каждую неделю дает три ужина. На первом бывают придворные, на втором — писатели, художники, ученые и, наконец, третий носит характер настоящей оргии, на которую она приглашает самых соблазнительных и разнузданных девиц». Немудрено, что многие подобные салоны пре¬вращались в заурядные вертепы.

Братья Гонкур вспоминают о «праздниках Адама», устраиваемых в частных владениях Сен-Клу. В них участвовали представители знатнейших фамилий, отпрыска пэров Франции, актрисы, натурщицы, богатые буржуа. Право присутствия можно было купить: находилось немало охотников заплатить бешеные деньги и окунуться в водоворот страстей.

Столицы и дворы других европейских государей старались как могли следовать версальским нравам. Герцог Рочестерский в произведении с красноречивым названием «Содом» рассказывает об оргиях английской аристократии времен Карла II, описывает развлечения королевских фавориток Нелли Гвин, леди Кастльмен и других.

Педантичные немцы не обладали особой фантазией, зато старались поразить масштабами: наибольшим шиком считалось пригласить сразу несколько десятков девиц. Один из современников рассказывает о герцоге Баденском, который развлекался в обществе неких 160 «садовниц». Весьма прославился саксонский двор Августа Сильного (1670—1733), которому очаровательные фаворитки Аврора фон Кенигсмарк, графиня Козель, графиня Эстерле и другие составили славу рассадника порока. Тщеславный Август держал пари со своей любовницей Козель, что выпустит монеты с изображением ее детородных органов. Он выиграл этот бесстыдный спор, велев отчеканить гульдены, известные теперь нумизматам как «гульдены Козель».

Высший свет, как и прежде, подавал примеры изощренного сладострастия. Король Людовик XV испытывал болезненную тягу к малолетним девочкам, поэтому знаменитый Олений парк был устроен так, чтобы отвечать вкусам господина. Интендант королевских развлечений Лаферте нес личную ответственность за подбор обитательниц павильонов, следил за порядком, устраивал девиц, попавших в «интересное положение», и т. д. Близкое участие в делах Оленьего парка принимала маркиза Помпадур, чье безграничное влияние на монарха основывалось, кроме всего прочего, на тонком умении потакать его извращенным наклонностям.

Дворянство пренебрегало не только моралью, но и законом. Насилия, инцест (кровосмешение, половая связь родителей с детьми), гомосексуализм и лесбиянство отнюдь не являлись редкостью. Едва ли не самым невинным развлечением считался вуайеризм — наблюдение за половым актом. Особенно пикантным являлось зрелище с участием собственной жены или мужа. Граф Казанова приводит в «Мемуарах» эпизод, когда его любовница, монашка из Мурано, отдавалась французскому дипломату в его присутствии. Возможно, великий Рубенс тоже в какой-то степени отдавал должное вуайеризму, выставляя на всеобщее обозрение портреты своей обнаженной жены Елены Фурмент.

Возродился возникший некогда на религиозной почве активный и пассивный флагеллантизм. В эпоху абсолютизма флагеллация представляла собой одно из наиболее действенных возбуждающих средств. Розги и плетку повсеместно пускали в ход, чтобы пробудить угасающую чувственность. Многие мужчины регулярно посещали заведения, где можно было подвергнуться истязанию или насладиться им в отношении молодых девушек и детей.

Почти в любом доме терпимости имелись мастерицы бичевания, а вельможные распутники оборудовали у себя дома «комнаты пыток», оснащенные хитроумными инструментами для возбуждения сладострастия: великосветская сводня Тереза Беркли ввела в обиход специальное устройство, получившее название «Берклеева коня», а герцог Фронсак придумал некий «зажимающийся стул».

В анонимном трактате отмечается: «Многие люди, недостаточно знакомые с человеческой природой, воображают, будто страсть к флагеллации простирается только на стариков или истощенных сексуальным развратом. Но это не так. Существует немало юношей и мужчин, поклоняющихся ей».

Стремление причинять боль при половом акте прочно связано с именем графа де Сада. При всей своей исключительности фигура этого зловещего сладострастника весьма характерна для своего времени. Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад родился в 1740 г. В 1768 г. он был привлечен к суду за насилие над женщиной, но помилован Людовиком XV.

В 1772 г. его приговорили к смерти за мужеложство и отравление: некоторое время граф скрывался, потом был арестован, бежал, но вновь попал в руки правосудия. В конце концов смертную казнь заменили тюремным заключением. С 1784 г. он содержался в Бастилии, где начал писать под именем «маркиз де Сад». Полупомешанный узник получил свободу в 1790 г. в связи с резким помутнением сознания.

В 1791 г. появился самый знаменитый его роман «Жюстина, или Несчастья добродетели», в 1797 г. вышло второе издание с еще более откровенными и леденящими кровь подробностями. В 1798 г. увидел свет роман «Жюльетта», однако в 1801 г. все издания были конфискованы, а де Сад опять оказался за решеткой, на этот раз вплоть до своей кончины в 1814 г.

Граф печально обессмертил свое имя — понятие «садизм» вошло в историю судебной психиатрии. Но пути господни неисповедимы! Сомнительный приоритет принадлежит все-таки не ему, а нашей соотечественнице, подмосковной помещице Дарье Салтыковой (1730—1801). Ее имя дети впервые узнают в средней школе, и оно навек остается олицетворением жестокостей крепостничества. И есть за что!

Пресловутая Салтычиха засекла насмерть, заморила голодом и холодом более сотни своих крестьян. Мало кто знает, что преимущественно это были молодые девушки, взятые в дом для услужения. Приписывать злодейство одному лишь безнаказанному самодурству было бы слишком примитивно. Архивные материалы свидетельствуют, что личная жизнь Д. Н. Салтыковой сложилась неблагоприятно, ее фанатичная натура была подвержена неуправляемым страстям.

Почти нет сомнений, что основным мотивом преступлений Салтыковой было неудовлетворенное сладострастие, стремление причинять физические страдания, т. е. то, что мы теперь называем садизмом. Хронологически судьба русской истязательницы была предрешена лет на пять-шесть ранее того, как де Сад впервые попал в тюрьму. Биографии этих людей вообще перекликаются самым странным образом, хотя они никогда не встречались и наверняка даже не слышали друг о друге.

Граф оставил после себя два скандальных романа, а Салтыкова так и умерла неграмотной. Де Сад был утонченный аристократ, а Салтычиха — типичная варварка. Но крайности, как известно, сходятся!

Питательной средой пороков и извращений, как и во времена Ренессанса, продолжала оставаться проституция. По данным Э. Фукса, в Вене число уличных проституток доходило до 10 тысяч. В Париже, по разным сведениям, их количество колебалось от 30 до 40 тысяч, в Лондоне конца XVIII в. — около 50 тысяч. В Берлине имелось более 100 домов терпимости, в каждом из которых жило не менее 70 проституток. Но конечно, эти цифры не могут отразить точной картины, поскольку уровень латентной, скрытой проституции был еще выше.

Улицы больших городов кишели незарегистрированными публичными женщинами и просто искательницами легкой наживы. Больше всего их было в местах массовых гуляний и оживленных променадов. Венсенский и Булонский лес в Париже, Сент-Джемский парк в Лондоне, Унтен-дер-Линден и Тиргартен в Берлине приобрели прочную репутацию рынков любви.

Один из современников удрученно отмечал: «Никто уже больше не удивляется, если летней порой спотыкается о лежащих в траве «зверей с двумя спинами». Злачные места и кварталы публичных домов были пристанищами воров, бродяг, разбойников. В Париже такой популярностью пользовался знаменитый «Двор чудес», столь выразительно описанный позднее В. Гюго в «Соборе Парижской богоматери». Двор чудес, представлявший из себя лабиринт заваленных нечистотами закоулков, куда редко проникали лучи солнца, служил для отверженных надежным укрытием и манил любителей острых ощущений.

Респектабельные иностранцы считали публичные дома достопримечательностями, которые следует посетить в первую очередь. Международной известностью пользовались парижский дом госпожи Гурден, прозванной маленькой контессой, дом «Доброй мамаши», отель Монтиньи. В Берлине славилось заведение госпожи Шуниц, в Лондоне — дом миссис Пендерквасг, «Монастырь» Шарлотты Гейс и др. М. Райан в книге о проституции в Англии пишет:

«В витринах скандально знаменитого заведения госпожи Обри голые девицы зазывают гостей, принимая самые неприличные позы. То же самое происходит и в других лондонских домах терпимости. Существует постановление, которое запрещает такие демонстрации и требует занавешивать окна занавесками, но оно обыкновенно не выполняется».

В более солидных заведениях открытых безобразий старались избегать: непосвященный гость даже не сразу понимал, где находится. Обитательницы разыгрывали дам из общества, в буфете подавались превосходные напитки, интерьеры обставлялись дорогой мебелью.

Требовательный клиент мог получить развлечение иа любой вкус: женщины всех оттенков кожи, девочки подростки, «комнаты пыток» для возбуждения чувственности и т. д. Одни из самых роскошных, по мнению современников, домов терпимости — «Фонтан» в Амстердаме имел ресторан, где прислуживали полуголые подавальщицы, танцзал, кабинеты, кафе на крыше и шикарную бильярдную.

Любопытное описание нравов публичных домов оставил некий магистр Лаукхарт: «В большинстве девицы глупые нахалки, которым совершенно неизвестно ни чувство приличия, ии чувство деликатности. Речь их уснащена бесстыдными словами, а циничными жестами они стараются возбудить животную похоть. При этом пыот они даже водку, как извозчики. Если приходишь в такой дом, то первая попавшаяся атакует тебя, назовет «миленький», говорит на ты и сейчас же требует, чтобы ее угостили вином, шоколадом, кофе, водкой и пирожным.

Все это подается скверно, а стоит дороже, чем где бы то ни было. Дальнейшее зависит от того, будет ли гость так галантен, что исполнит желание нимфы или нет. В первом случае девица остается с ним, гладит его по щеке, называет милым и желанным. Во втором случае она его бросает и ищет себе более покладистого клиента. Таким образом, можно спокойно сидеть в доме терпимости, покуривать свою трубку, смотреть представление и платить только за то, чего сам потребуешь».

Армия проституток постоянно пополнялась за счет прибывавших в город провинциалок. Торговцы живым товаром зорко следили за деревенскими телегами, на которых восседали молодые крестьянки, ежедневно приезжающие на рынок. Оглушенная уличным шумом, растерявшаяся, а то и ограбленная селяночка легко становилась добычей сводни. Даже если ей удавалось избежать публичного дома, то самое лучшее, что выпадало на долю — устроиться служанкой, подавальщицей, горничной в гостинице.

Все эти занятия так или иначе были связаны с проституцией. Хозяин гостиницы не нуждался в прислуге, отказывающейся принимать ухаживания постояльцев. Галантерейщик считал, что товар лучше продается, если его предлагает смазливая девчонка. Кучера вообще превратили экипажи в передвижные бордели, а рестораторы предпочитали не брать на работу недотрог.

В настоящий рассадник порока превратился театр и другие пластические искусства. Балет, в сущности, был не чем иным, как вотчиной состоятельных меценатов. Для того чтобы попасть в труппу, совсем не нужно было уметь танцевать. Гораздо выше ценились внешние данные и отсутствие «предрассудков».

В середине XVIII в. занятия балетом приравнивались к профессиональному проституированию. Д. Казанова сообщает о штутгардском придворном театре: «Все танцовщицы были хорошенькие, и все они гордились, что хоть раз осчастливили герцога». Итальянская опера славилась пением оскопленных с детства юношей. Поговорка гласила: «Голос кастратов подобен голосу херувимов». Но несчастным приходилось приносить жертвы не только Аполлону, но и Венере: мальчиков нередко брали на содержание богатые распутники.

Зрители охотно посещали театры ради новых чувственных впечатлений. Содержание многих драматических произведений представляло мимический парафраз флирта, со всеми его приключениями, разочарованиями и радостями: успех пьесы мог зависеть от количества пикантных эпизодов.

Основанный в 1732 г. Королевский оперный театр «Ковент-Гарден» в середине XVIII в. собирал самую разношерстную, публику, среди которой не было недостатка в дамах полусвета. Партер полнился развязными молодыми людьми и испытанными «виверами» (прожигателями жизни), которые перекидывались шуточками с расфранченными особами подозрительной репутации. На галерке мясники аплодировали падающим штанам арлекина, не иначе как оглушительно хлопая своих подружек по мощному заду.

Бархатные портьеры наглухо отгораживали меблированные ложи, в которых ни на минуту не прекращалась скрытая от посторонних взглядов суета. Когда в одном из парижских театров случился пожар, то из лож в панике выскакивали голые дамы, «если только приличие не требует назвать даму одетой, раз она в чулках и в башмаках».

По Европе кочевало множество аристократов, богатых буржуа, авантюристов, мошенников, разорившихся ремесленников и готовых на все люмпенов. Каждый находил себе развлечения по карману, недостатка в ярмарках и народных гуляниях не было. Одни из очевидцев пишет: «Раньше было немало таких местечек, как деревушка Хернальдс недалеко от Вены. Под предлогом посещения святых мест туда и пешком, и на лошадях стекались толпы народа. Так как католикам возбраняется есть мясо в постные дни, то все удовольствия сводились к лицезрению женских прелестей. Нравы царили самые свободные. Муж, прогуливаясь с любовницей, мог встретить жену под руку с двумя офицерами: они проходили мимо, раскланивались и смеялись».

В Англии до конца XVIII в. просуществовала традиция, когда первого мая горожане отправлялись на лоно природы наряжать майское дерево. Праздник отмечался под открытым небом, танцы и пение не прекращались всю ночь, а гуляки подкрепляли свои силы выпивкой и хорошей закуской. Не менее шумно отмечался день святого Михаила.

Позднее П. Тэн (1828—1893) описал его так: «Толпа молодых парней, преимущественно крестьяне, собирается в этот день утром и отправляется за своим предводителем в поле. Путь их лежит через болота и топи, изгороди, рвы и заборы. Всякий, кто им встретится, невзирая на возраст, пол и положение, подвергается немилосердному качанию. Поэтому девушки и женщины стараются не попадаться им на глаза. Только легкомысленные девицы спешат навстречу приключениям и остаются с веселой бандой до поздней ночи. Если погода благоприятствует, компания устраивается в укромном местечке и затевает шумную пирушку».

Русские баре в провинциальной глуши утешались в патриархальном духе и без излишней помпы. Сельский священник в «Русской старине» припоминает: «Пойдет, бывало, П. И-ч поздно вечером по селу любоваться благоденствием своих крестьян, остановится против какой-нибудь избы, посмотрит в окно и легонько постучит пальцеь.

Стук этот хорошо был известен всем; постучит — и сию минуту красивейшая из семьи выходит к нему». Другой помещик всякий раз, как приезжал в свое имение, тотчас же спрашивал у управляющего список крестьянских девушек-невест. «Барии брал себе каждую девушку дня на три-четыре в услужение. И как только список кончался, уезжал в другую деревню. И это из года в год».

Как и прежде, общество не могло обойтись без жестоких зрелищ. В частном письме, отправленном в середине XVIII столетия из Англии во Францию, сообщается: «Вы хотите знать, как совершаются наши народные торжества? Наши приходские праздники происходят, сударь, в день казни перед тюрьмой Ньюгетт или другой темницей одного из наших графств. Тут стоит такая толкотня и давка от зари до того момента, когда палач совершит свой ужасный долг, в сравнении с которыми суета ваших ярмарок бледнеет.

Окна окрестных домов сдаются за большие деньги, строятся помосты, вблизи появляются лавочники с съестными припасами и напитками; пиво и крепкие настойки идут нарасхват; люди приезжают в колясках или верхом издалека, чтобы насладиться зрелищем, позорящим человечество, а в передних рядах стоят женщины, и вовсе не только из низших классов. Это позорно, но это так».

Накануне казни палача водили по кабакам, угощали на славу, и он рассказывал собутыльникам о подробностях своего ремесла. Предварительно жертву пытали, подвергали колесованию, отрубали руки и ноги, что для значительной части аудитории, особенно женщин, представляло болезненный интерес. Случалось, что наиболее сенсационные казни сопровождались настоящим разгулом страстей.

Когда на плаху вели знаменитую отравительницу маркизу Бранвиллье, вокруг процессии теснилось столько народа, что она с трудом продвигалась вперед.

Комнаты с видом на место казни сдавались приезжим парочкам на целые сутки. Французский хронист пишет: «Никогда наши дамы не бывают уступчивее; вид страданий колесованной жертвы возбуждает их так, что они хотят тут же на месте вкусить наслаждение в объятиях спутника».

В дни казней, ярмарок и народных праздников население местных городков увеличивалось за счет наплыва проституток, праздных зевак и любителей острых ощущений.

Беспорядочность половых связей и низкая санитарная культура пагубно отражались на здоровье. В XVIII в. Европу захлестнула новая мощная волна сифилиса. Немецкий естествоиспытатель И. Мюллер (1801—1858) утверждал, что тогда «низшие классы были совершенно заражены, две трети больны венерическими заболеваниями». Только в Кобленце выявили более семисот больных. Еще больше страдали такие центры мировой торговли, как Лондон и Париж, куда стекалось множество иностранцев.

Сифилисом и другими венерическими заболеваниями были заражены почти все Бурбоны: Людовик XIV, его брат Филипп Орлеанский, Людовик XV и другие.

Болезнь мгновенно распространялась в среде проституированной богемы. Придворные танцовщицы Камарго и Гимар оставили всем своим любовникам, среди которых были принцы и герцоги, отравленную память. Герцогиня Елизавета-Шарлотта, которая сама была заражена мужем, отмечала: «Балерина Дешан поднесла принцу Фридриху-Карлу Вюртембергскому подарок, от которого он умер».

Осознание опасности происходило медленно, но постепенно стало давать результаты. Придворный врач английского короля Карла II Кондом ввел в обиход предохранитель, известный теперь как презерватив. (Первые презервативы представляли собой полотняные мешочки, закрывавшие только головку члена. Впоследствии их стали изготовлять из кишок домашних животных и рыбьих пузырей.)

Эрцгерцогиня Мария-Терезия в Австрии занялась устройством кающихся Магдалин, куда добровольно и насильственно помещали заболевших, состарившихся проституток. Она же учредила комиссии целомудренности — так назывались тогда общественные комитеты по охране нравственности.

Впрочем, деятельности комиссий недоставало элементарного сочувствия своим подопечным: основными мерами перевоспитания являлось отрезание длинных волос и осуждение проституток на подметание улиц. Реформистская церковь вместо реальной помощи тоже больше уповала на проклятия. «Если бы я был судьей, — говорил М. Лютер, — то колесовал бы этих каналий, жилы бы стал вытягивать из них».

Падших девушек с барабанным боем обводили вокруг городской площади, наказывали публично розгами и с позором изгоняли. Но разорвать порочный круг репрессивными методами оказалось невозможно...

Последним аккордом эпохи абсолютизма оказалась Великая французская революция 1789—1794 гг. Ее значение было не только в свержении монархии. Стихия насилия и разрушения выплеснула наружу слепые и темные силы, развязала самые низменные инстинкты.

В ожидании ареста и неминуемой гибели сторонники различных партий спешили насладиться любовью: приговоренные в тюрьмах заводили мимолетные интрижки, устраивали попойки и развлечения. Опасность забеременеть не пугала женщин, она означала лишь отсрочку казни.

Ревностные роялисты и их агенты превратили собственную агонию в «пир во время чумы». Один из них, пишет С. Шашков, забрался под деревянный помост на городской площади, чтобы разглядывать сквозь щели женские ножки. При дворе такая выходка встретила бы сочувственное одобрение, однако разъяренные пролетарии растерзали шутника на месте. Но жестокому времени приносились и пойстине героические жертвы.

Двадцатипятилетняя Шарлотта Корде проникла к вождю якобинцев Марату и заколола его кинжалом. Озлобленная чернь называла ее не иначе как потаскухой, а после казни помогавший палачу плотник подхватил отрубленную голову и влепил ей пощечину. Волпа ропота и ужаса пробежала по толпе при виде этого кощунства.

Между прочим, тело Корде было освидетельствовано, и мстители Марата убедились в ее целомудрии. Тем не менее они яростно поносили ее память: теоретик анархизма Пьер Прудон называл Корде самыми бранными и неприличными словами.

Потрясение от революции было велико, моральные устои расшатались и, казалось, должны были вот-вот рухнуть. Общество предавалось необузданному веселью, победители и побежденные кутили напропалую. В садах и ресторанах гремела музыка, рекой лилось шампанское. Давно позабыты изысканные салонные менуэты, совсем скоро раздались первые звуки вальса, и остановить его кружение было невозможно. Дамы прижимались к партнерам и взлетали в воздух, смело взметая юбки.

Век галантных приключений безвозвратно уходил в прошлое. Оправившись после истерической реакции, третье сословие вступило в свои права. Над Европой сгущалась тень классической буржуазной морали...

XIX век стал веком развития электричества, изобретений и открытий, составивших основу дальнейшей экономической мощи. Научные достижения вызвали бурный рост фабрик и заводов, отразились на всем образе жизни. Новые производства требовали множества рабочих рук, охотно эксплуатировали сравнительно дешевый женский труд. В 1768 г. в Англии была построена первая хлопчатобумажная фабрика, а к 1788 г. в Англии и Шотландии их было уже 142. Только в прядильных цехах рядом с 26 тысячами мужчин там работала 31 тысяча женщин. В ткацких, набивных и других отделениях этих фабрик их трудилось почти вдвое больше.

В Германии в 1882 г. 24,2% всего женского населения было занято на производстве, в 1895 г. — 24,96, в 1907 г. — 30,37%. Дешевизна женской рабочей силы, лучшая психологическая приспособляемость к условиям монотонного изнурительного труда, социальная незащищенность женщин способствовали стабильному спросу. Число женщин, работающих у станка, из года в год росло, а в некоторые критические периоды, например во время первой мировой воины, давали резкие скачки вверх, существенно изменяя соотношение полов на рынке.

Разумеется, профессиональная занятость женщины сказывалась на характере межнолового общения и самом институте брака. Последствии были весьма противоречивы: с одной стороны, материальная самостоятельность, значительно большая независимость и свобода поведения; а с другой — дезорганизация семенного уклада.

Женщина-пролетарка вынуждена оставить воспитание детей на произвол судьбы, ее времени и сил не хватало на создание домашнего очага, заботу о муже и быте. Работа на производстве и выполнение традиционных функций жены вступили в обостренный конфликт. Отсюда возникло много серьезных социальных проблем: рост разводов, уменьшение деторождаемости, внебрачные связи, увеличение заболеваемости.

В этом контексте особенно проявился вечный дуализм чувственных и духовных начал человека. Отчаянные попытки преодолеть собственную плоть, освободиться от унизительного диктата пола предпринимались неоднократно. Сладострастье, «бесчувственности» болезненно и неотрывно владели умами выдающихся личностей XIX века.

«Я знаю, — отмечал великий писатель и философ Л. Толстой, — как оно заменяет собой, уничтожает на время все, чем живут сердце и разум». Нравственная проповедь толстовства: «Только с женщиной может мужчина потерять целомудрие, только с нею может он сохранить его» — фактически подтверждала признание недостижимости идеала.

О. Вейпингер в работе «Пол и характер» с маниакальной яростыо обрушивается на общепринятую мораль, объявляет оплодотворение и деторожденне гнусностью, утверждает, что «совокупление противоречит во всяком случае идее человечества».

«В области опыта нет ни мужчины, ни женщины... — продолжает он. — Преодоление — вот к чему следует стремиться. Так как всякая женственность есть безнравственность, то женщина должна перестать быть женщиной и сделаться мужчиной». Советскому читателю идеи О. Вейнингера практически неизвестны, а некогда они владели умонастроениями целых поколений. Недаром его современник шведский драматург Август Стриндберг считал, что в книге О. Вейнингера «разрешен самый трудный из всех вопросов».

Пока мыслители тщетно ломали копья, обыватели выработали удобную «карманную» модель, которая называлась по имени Виктории — последней королевы Ганноверской династии, правившей в Англии с 1837 по 1901 г. Викторианство стало символом самодовольного, чопорного ханжества, почти на целое столетие определившего моральный облик буржуа.

Ограниченный, мещанский взгляд на половую любовь превратился в официальную доктрину. Наиболее ярко он воплотился в так называемом кодексе двойной морали — негласно узаконенных правилах сексуального поведения для мужчин и женщин.

Общество безусловно осуждало любые чувственные проявления, не связанные с деторождением. Вместе с тем оно сквозь пальцы смотрело на многочисленные нарушения морали мужчиной, жестоко карая за те же самые проступки женщин. Если мужчине прощались супружеские измены и связи на стороне, то женщина не имела права потерять голову даже от ласк собственного мужа. Установка викторианства «Ladies don't move» («благородные дамы не шевелятся») предписывала жене отдаваться пассивно, сохраняя полную заторможенность и симулируя отсутствие оргазма.

Духом викторианства была проникнута вся общественная жизнь того времени, сохранившая для потомков немало забавных курьезов. Неприличным считалось, например, упоминать в светской беседе отдельные части тела: невинное замечание типа «Я ушиб колено» звучало в гостиной как верх непристойности. Посещая врача, дама показывала, где у нее болит, не на собственном теле, а на специальном манекене. В читальнях книги для мужчин и женщин размещались на разных полках.

Примеры такого рода часто встречались и до и после викторианства. Когда в 1924 г. в Японии была выставлена скульптура О. Родена «Поцелуй», то зрители могли ею любоваться лишь поодиночке, заходя на несколько минут в отгороженный бамбуковым занавесом уголок экспозиции. Двойная мораль, конечно, не была откровением одной только викторианской эпохи, но именно в этот период она переживала свой расцвет.

Еще памятны были времена, когда по улицам шотландских деревушек ходил человек и провозглашал «Не угодно ли повенчаться?» точно так, как зазывают публику в балаган. Но и при свете электричества отношения супругов продолжали отбрасывать самые невероятные тени: в одном из английских журналов от 20 декабря 1884 г. сообщается более чем о двадцати случаях заключения брака «по покупке» жены.

Поиздержавшиеся мужья или отцы несчастных женщин продавали их по цене от одного пенни и угощения обедом до 25 гиней и полпинты пива. Проданная таким образом невеста становилась затем законной супругой, если покупатель совершал обряд церковного венчания. Брак сплошь и рядом устраивался как коммерческая сделка. Прочность, длительность и эффективность этой сделки не могли зависеть от таких ненадежных факторов, как личные склонности, симпатии, антипатии и т. п. Серьезное дело требовало основательного фундамента в виде соблюдения пожизненного единобрачия.

При таком подходе понятия «любовь» и «брак» просто-напросто противоречили друг другу.

Не было более верного средства покончить с любовью, чем превратить ее в обязанность. Поэтому в либеральных и демократических кругах зрела все большая оппозиция узаконенному семенному рабству, разворачивалась ожесточенная полемика вокруг проблемы развода.

Еще во времена Великой французской революции развод был провозглашен неотъемлемым правом личности. Однако император Наполеон придерживался иных взглядов, что и нашло отражение в его знаменитом кодексе. В странах с сильными клерикальными традициями развод долгое время отвергался вообще. Законодательство Англии и Бельгии формально допускало развод, но столь усложняло процедуру, что практически делало его неосуществимым. В Германии для расторжения брака требовалось установление в суде факта прелюбодеяния одного из супругов...

Юриспруденция исходила из принципа: «В брачном праве должна защищаться не индивидуальная свобода, а сам институт брака — независимое от воли супругов правственное и правовое установление». В ответ все громче звучал голос протеста. В Париже образовался «Комитет реформы брака», в который входили такие популярные личности, как автор знаменитой «Синей птицы» Морис Метерлинк, литератор Октав Мирбо и другие.

Реформаторы добивались равных прав и обязанностей супругов, упрощения процедуры развода, признания приоритета индивидуальной свободы над принуждением «ибо свобода всего лучше гарантирует постоянство любви». Усилия либералов находили поддержку в мелкобуржуазной среде и постепенно вознаграждались: кривая разводов неуклонно росла.

За период с 1900 но 1924 г. количество разводов в странах Европы увеличилось на 160%. При этом статистика, естественно, не могла учесть все распавшиеся браки — по обоюдному уговору или по причине «безвестной отлучки» кого-либо из супругов.

Не менее удручающе обстояло дело с внебрачными рождениями. В период 1896—1905 гг. они составили в среднем от общего числа населения: в Голландии — 2.5%, в Англин — 4, в Швейцарии — 4,4, в Италии — 5,9, в Норвегии — 7,3, во Франции — 8,8. в Германии — 9,6, в Австро-Венгрии — 13,5%. Война еще более усугубила ситуацию и сказалась на заметном увеличении этих показателей.

Так, на 1915 г. они составили в Германия 11.19%, на 1916 г. — 11.08, на 1917 г. — 11,53, на 1918 г. — 13,10, на 1919 г. — 11,19, на 1920 г. — 10,11%. Рост числа внебрачных детей имел серьезные последствия: будучи наиболее уязвимыми и незащищенными в социальном плане, незаконнорожденные граждане чаще всего пополняли собой армию люмпенов, безработных, потенциальных преступников.

Судьба тех, кто родился «с серебряной ложкой во рту», — детей обеспеченных буржуа — разительно отличалась от судьбы беспризорных «гаврошей». Трибун II Интернационала Жюль Гед, находясь в тюрьме, писал: «Все чаше и чаше обычные функции семьи выполняются за деньги. Наемные няньки и кормилицы баюкают ребенка, одевают, умывают, водят его гулять. Наемный гувернер сопровождает маленького господина повсюду, а преподаватели учат всему, чего чаше всего не знают ни мамаша, ни даже папаша. Буржуазия лишь сохраняет видимость семьи, которая на самом деле уже превратилась в денежную кассу».

Но обладателям толстых кошельков было важно не только сохранить свои капиталы, но и приумножить их. Удачная женитьба вполне могла поправить дело. Брачный рынок щепетильностью не отличался: отпрыски разорившихся аристократов с радостью шли в зятья к фабрикантам мясных консервов, а вчерашние гимназистки «вылавливали» скрюченных подагрой миллионеров.

Отставные генералы, поступившись прирожденным антисемитизмом, сватали сыновей за дочек еврейских банкиров. Сам Бисмарк по-солдафонски добродушно рекомендовал браки «между христианскими жеребцами и еврейскими кобылами».

На этом фоне образ жизни художественной интеллигенции являлся вопиющим вызовом официальной морали. С конца 30-х годов XIX в. парижский район Монмартр стал превращаться в прибежище художников, студентов, восторженных романтиков, которые селились со своими очаровательными подружками в нетопленых мансардах и на пыльных чердаках.

Отношения молодых людей отличались большой непринужденностью, но вместе с тем не походили на мимолетные связи. Беспечные натурщицы, швеи, модистки, которых парижане называли гризетками, хранили относительную верность своим избранникам. Они не рассчитывали на материальное вознаграждение, а, наоборот, своим личным трудом старались облегчить полуголодное существование романтического союза.

Любовную идиллию Монпарнаса и Латинского квартала описывал еще Луи Мерсье в «Картинах Парижа», а ее классическое изображение дал Анри Мюрже в «Сценах из жизни богемы» (1851), которые послужили основой знаменитой оперы Д. Пуччини. Однако суровая действительность «Нового Вавилона», как называли столицу Франции, мало подходила для безоблачных идиллий.

Гонимые нуждой вольные художники постепенно перебирались на другой берег Сены, на холм Монпарнас. В канун войны Монпарнас еще оставался довольно убогим захолустьем. Один из писателей утверждал, что в тогдашних ночлежках бедняки спали стоя, держась за веревку, чтобы не упасть, а на заре хозяин заведения будил всех сразу, отвязывая опору.

Центром притяжения интернациональной богемы стали четыре кафе, расположенных поблизости пересечения бульваров Монпарнас и Распай: «Кафе дю Дом», «Куполь», «Ротонда» и «Клозери де Лила». Сюда приходили Пикассо, Ривера, Модильяни, Леже, Аполлинер и многие другие, тогда еще непризнанные гении, которые впоследствии составили славу мирового искусства. Именно здесь вызревали ростки бунтарской половой морали.

Параллельно существовал и другой, буржуазный, Париж, отражающийся в витринах казино, кафешантанов и дорогих магазинов. Этот город сбивался с ног в поисках удовольствий, он искал их на Елисейских полях и Больших бульварах, в изысканных салонах мадам де Ноай и мадам Мульфельд, ломился на русский балет Дягилева, срывал «Гран-при» на ипподромах, прогуливался в шикарных экипажах по Булонскому лесу.

Возбужденная публика ежевечерне заполняла танцевальные залы Табарин и Булье. Кафешантаны потрясались от звуков канкана, декольтированные актрисы представляли «живые картины», усатые красавцы борцы сводили с ума экзальтированных дам, стрекотали первые киноаппараты братьев Люмьер.

Туманный Альбион тоже старался не ударить в грязь лицом: сады «Аполло», «Уоксхолл», «Пантеон» прославились как центры развлечений. Балы начинались после полуночи и продолжались до 4-5 утра. Леди и джентльмены являлись на них в вечерних туалетах, предварительно просмотрев программу в варьете или отужинав в фешенебельном ресторане. Любое приключение не могло обойтись без легкого флирта, участия обольстительной доступной женщины.

Оперные примадонны, звёзды кордебалета, аристократки сомнительного происхождения образовывали особый, замкнутый мир продажных кокоток, который с легкой руки А. Дюма-сына назывался «демимонд» («полусвет»). Все дамы полусвета находились на содержании у богатых покровителей, бесконечно интриговали друг против друга, могли иногда для разнообразия искренно влюбиться и обожали оказываться в центре внимания падкой на сенсацию публики.

Золотом или собственным телом они расплачивались с влиятельными журналистами, которые создавали им рекламу в столбцах светской хроники. По существу, полусвет и примыкавшие к нему международные авантюристки, разъезжавшие по Европе с большой помпой, представляли собой верхний, элитный слой заурядного «рынка любви».

Уничтожить проституцию оказалось не под силу и в электрический век. Итальянский исихиатр и криминалист Ч. Ломброзо (1835—1909) выдвинул гипотезу «врожденной проститутки», согласно которой продажные женщины, так же как и преступники, обладают особыми антропологическими стигматами, передающимися по наследству и определяющими их судьбу.

Разделявший эти взгляды русский венеролог В. Тарновский утверждал: «Уничтожьте пролетариат, распустите армию сделайте образование доступным в более короткий срок, дайте вступить в брак всем желающим, гарантируйте им спокойствие в семейной жизни и тогда... и тогда все-таки будет существовать проституция». При всей спорности исходных посылок опровергнуть эти утверждения не удалось до сих пор.

Вождь немецкой социал-демократии А. Бебель (1840—1913) признавал: «Таким образом, для буржуазного общества проституция становится таким же необходимым инструментом, как и полиция, постоянное войско, церковь, предпринимательство».

Надежную статистику о размахе проституции в Европе привести просто невозможно. Цифры, фигурирующие в различного рода отчетах и исследованиях середины XIX — начала XX в., сильно отличаются и противоречат друг другу. Отчасти это объясняется объективными причинами: латентным, скрытым характером проституции, сезонностью ее проявлений, текучестью «кадрового» состава. С другой стороны, исследователи, как правило, применяли несовершенные или несопоставимые методики подсчета.

По различным оценкам, число проституток в Париже последней четверти XIX в. колебалось от 14 до 120 тысяч. В 1896 г. в Берлине, по утверждению П. Дюфура, их было 50 тысяч. Официальные источники указывают, что в Кельне предвоенных лет было 7 тысяч проституток, в Мюнхене — 8 тысяч. Вместе с тем такой солидный специалист, как А. Молль, определял общее количество проституток в Германии в 1,5 млн. женщин. Викторианская Англия лицемерно отказывалась признать существование проституции.

Однако тот же П. Дюфур насчитал в Лондоне «3335 тайных публичных домов, питейных заведений, павильонов и тому подобных притонов. В Ливерпуле насчитывалось в 1856 г. 770 публичных домов, в Манчестере — 263, в Эдинбурге — 203, в Глазго — 204». Вена, Варшава и Петербург ничем не уступали другим центрам. При всей противоречивости имеющихся данных общий вывод не вызывает сомнений: проституция при капитализме приобрела массовый организованный характер.

Предприимчивые дельцы вкладывали в проституцию средства точно так же, как в любые другие выгодные предприятия. Посреднические конторы повсюду выискивали новые кадры, устраивали девушек в качестве прислуги в подозрительные заведения, уговаривали или заставляли поехать за границу. Особенно много женщин было вывезено из Венгрии, Польши, Румынии, Галиции в Аргентину, Бразилию, на Ближний Восток.

Нелегальная деятельность этих контор была хорошо известна полиции, но, получая огромные взятки, она и не собиралась «резать курицу, несущую золотые яйца». Перед войной Буэнос-Айрес превратился в крупнейший международный центр торговли живым товаром. Затраты никого не смущали, ибо с лихвой окупались; открытие комфортабельного борделя в Будапеште обошлось более чем в полмиллиона, а одно из заведений Берлина имело основной капитал в миллион марок и выплачивало вкладчикам по 20% дивидендов.

Заведения процветали, от посетителей не было отбоя. С них, кроме установленной цены за «услуги», взимали плату за вход, спиртные напитки, чаевые персоналу. В Париже вход в более или менее приличное заведение стоил 20 франков, плюс столько же за непременную бутылку вина. Профессор А. Флекснер, в течение ряда лет обследовавший по поручению американского Бюро социальной гигиены ситуацию в Европе, приводит данные одного из своих источников: «...ежегодные расходы по проституции в Германии достигают 300-500 миллионов марок. Этой цифре можно противопоставить бюджет прусского правительства за всю его воспитательную систему: на нужды университетов, школ первой и второй ступени, всех технических и ремесленных институтов истрачено было в 1909 году немного меньше 200 миллионов марок».

Обитательницы большинства публичных домов находились чуть ли не в рабской зависимости от своих хозяев. Пропуская через себя до 50 клиентов в сутки, они тем не менее едва сводили концы с концами. Даже туалеты, которые они носили, не являлись их собственностью, а львиная доля заработка уходила на компенсацию проживания, питания и оплату элементарных потребностей.

Режим таких заведений обыкновенно был весьма суров. Стены и массивные двери обивались войлоком, чтобы не были слышны звуки разыгрывавшихся оргий и крики страдающих жертв. Для привлечения клиентуры хозяева стремились регулярно обновлять состав, привлекали не только экзотических негритянок, но и настоящих монстров с физическими и психическими аномалиями, нимфоманок, подростков и детей.

Малолетние пользовались особенным спросом, цены на них были так велики, что соблазненные материальной выгодой родители иногда сами торговали невинностью собственных детей. В других случаях сводники и содержатели прибегали к подкупу прислуги. В начале века в Бордо состоялся скандальный процесс: домашняя прислуга доктора Дельмона каждый вечер подпаивала хозяев снотворным и впускала растлителей в спальню к их детям — 12-летней девочке и 9-летнему мальчику.

По свидетельству А. Бебеля, в 1890 г. в Будапеште была раскрыта компания состоятельных господ, сделавшая своими жертвами несколько тысяч девочек в возрасте от 12 до 15 лет.

Детская проституция приобрела значительные масштабы. Юные парижские продавщицы цветов, «испорченные создания» подсаживались в наемные экипажи и на ходу выполняли прихоти седоков. В Лондоне не достигшие совершеннолетия девушки похищались и подвергались насилию массами. Злоупотребления такого рода были обнародованы на страницах «Пэлл-Мэлл газет»: девочки заманивались щедрыми посулами в глухие кварталы, запугивались, избивались, а затем передавались в тайные притоны. Когда невинных жертв не хватало, в ход пускалась откровенная спекуляция так называемыми заштопанными девственницами, т. е. девицами, у которых целостность гимена восстанавливали оперативным путем. Другую разновидность составляли «вечные девственницы», которые допускали все, кроме единственного освященного Римско-католической церковью способа сношений.

Естественные отношения между полами переживали кризис. Еще во времена Второй империи (период правления Наполеона III, с 1852 по 1870 г.) в Париже существовал клуб гомосексуалистов «Алле де Вэвэ», членами которого являлись финансисты, сенаторы, аристократы и военные. Их «интимными друзьями» были драгуны — нижние чины полка имени императрицы Евгении и гвардейской сотни императора, которые получали за свои услуги вознаграждения и богатые подарки. Следствие по делу «Алле де Вэвэ» быстро прекратилось, ибо «процесс этот, кроме позора, ничего бы не принес и никого бы не исправил». Немалой притягательной силой для гомосексуалистов оставался Берлин: предполагалось, что в нем проживает не менее 30 тысяч лиц отклоняющегося поведения, существует около 40 гомосексуальных домов свиданий, от 1 до 2 тысяч мужчин занимаются гомосексуальной проституцией.

А. Флекснер отмечал: «Я считаю Берлин главным центром этой формы проституции. На некоторых главных улицах имеются «бары», которые могут быть посещаемы исключительно женщинами, и наоборот, такие, в которые женщинам доступ запрещен; от времени до времени устраиваются большие гомосексуальные балы, посещаемые только лицами одного пола. Я видел такой бал, на котором присутствовало около 150 пар, исключительно мужчин».

Гомосексуальные балы по форме ничем не отличались от общепринятых: отражаясь в многочисленных зеркалах, толпа разряженной публики выделывала замысловатые «па» и прохлаждалась в буфете напитками. Разница была небольшой, но принципиальной: партнершами выступали дюжие мужики и зеленые юнцы, переодетые в женское платье...

Век электричества вписал в историю однополой любви несколько ярких и драматических страниц. К таким именам гомосексуалистов прошлого, как Микеланджело, Шекспир, Бенвенуто Челлини, Байрон, Шелли, прибавились новые и не менее громкие: Оскар Уайльд, Петр Чайковский, Август Стриндберг, Уолт Уитмен, Марсель Пруст, Андре Жид, Жан Кокто, Сергей Дягилев, Михаил Кузмин... Палитра переживаний этих творчески высокоодаренных людей была сложна и противоречива.

В них причудливо сочетались элементы мизогинии, стремления к одухотворенности, освобождения тела из-под власти инстинкта размножения и неодолимых влечений. Каждый по-своему старался приспособиться к окружающей действительности. Одни пытались подавить и скрыть свои страсти, другие более или менее откровенно шли у них на поводу, для третьих осознание собственной отверженности тяжким бременем ложилось и на судьбу, и на творчество.

Психофизиологические отличия также были существенны. Наряду с классическими гомосексуалистами среди них встречались так называемые урнинги, отношения между которыми предполагали в первую очередь высокую степень духовной близости, а в сексуальном плане ограничивались взаимными манипуляциями с половыми органами.

Отмечались случаи искренней влюбленности, сопровождавшиеся всем традиционным ритуалом ухаживания и даже завершавшиеся нелегальным «бракосочетанием». Но такие идиллии были сравнительно редки. В условиях жесткого общественного контроля гомосексуальные связи постоянно находились под угрозой разоблачения, неизбежно омрачались шантажом и вымогательством, приводили к крушению репутации и глубокому внутреннему кризису.

Что можно было ожидать от подростков, если взрослые сами прибегали к изощренным способам полового удовлетворения? Не кто иной, как граф Оноре Мирабо, депутат Национального собрания от третьего сословия, описал в эротическом романе 1786 г. так называемый godemiche («наслаждайся мной») — механический искусственный фаллос: «Этот инструмент в точности походил на естественный мужской член. Единственная разница заключалась в том, что сверху донизу он имел волнообразную поверхность с той целью, чтобы трение ощущалось сильнее. Он был сделай весь из серебра, но благодаря очень прочной лакировке, имел натуральный цвет. Он был легок, с тонкими стенками, а внутри был полый; посредине проходила круглая серебряная трубочка, приблизительно вдвое толще гусиного пера, а в ней поршень; трубочка была плотно привинчена к стержню, просверленному и припаянному к основанию головки.

Таким образом, вокруг этого маленького шприца внутри стенок оказывалось пустое пространство. Член плотно закупоривался отлично пригнанной пробкой с отверстием посредине, пропускавшим только начальный конец маленького шприца. Стальная спиральная пружина, раскручиваясь, приводила стержень поршня в движение.

Godemiche наполняют горячей водой такой температуры, чтобы она только не обжигала губ, затем закрывают отверстие пробкой, к которой приделано кольцо, чтобы можно было вытаскивать ее, и наполняют маленький шприц, вытягивая поршень, жидким раствором рыбьего клея, окрашенного в белый цвет. Теплота воды передается тотчас же рыбьему клею, очень похожему на человеческую семенную жидкость...»

По утверждению А. Розенбаума, помимо столь технически сложных приспособлений, в целях онанизма использовали «карандаши, палочки сургуча, пустые кагушки, вязальные спицы, шнуровальные шпильки, тамбурные крючки, игольники, наперстки, стеклянные и другие пробки, свечи, стаканчики, рюмки, зубочистки, зубные щетки, банки от помады, майских жуков (!), куриные яйца и особенно часто головные шпильки».

Почтенный доктор добавляет, что «в 1862 г. употребление головных шпилек для онанизма было так распространено, что один хирург придумал даже особый инструмент для их извлечения из половых органов».

Фабричные гудки вспугнули обывательское болото, мораль не выдерживала испытания электрическим шоком. Общество буквально потрясали взрывы насилия и болезненного сладострастия. История «Джека Потрошителя», сексуального маньяка и убийцы из Уайтчепеля, навела настоящий ужас на англичан в начале XX века. Не менее зловещее впечатление произвел процесс «сладострастного убийцы» Фрица Хаармана в Германии: сорокалетний тайный агент полиции, с многими судимостями в прошлом, в течение двух лет с необыкновенной жестокостью убил у себя на квартире 27 юношей. Он выкалывал своим жертвам глаза, перегрызал зубами горло, скальпировал трупы и совершал с ними половые акты.

Чувственная жестокость проявлялась и в различных формах флагелляции: сковывании, связывании истязаемых, применении щипцов, узких ботинок на манер «испанского сапога», специальных корсетов и т. д.

В конце XIX в. стремление испытывать боль и физические мучения при половом акте обрело наконец своего пророка. Хотя еще Ж. Ж. Руссо описывал в «Исповеди» сладострастный восторг от сечения по голым ягодицам, им по праву стал Леопольд фон Захер-Мазох (1836—1895). Будущий родоначальник мазохизма родился во Львове, в семье еврейских выходцев из Испании. Его прадед сражался под началом Карла V с князьями-протестантами, а отец женился на славянке и осел на ее родине в Галицин. Мазох получил блестящее образование, преподавал историю в университете города Грац, воевал добровольцем против Пруссии в войне 1866 г., в 80-е годы издавал политический журнал в Лейпциге, затем недолго жил в Париже, а в 1890 г. окончательно переселился в Линдгейм, где и скончался.

Мазох был прежде всего писателем, причем весьма плодовитым, незаурядным и разносторонним. Вскоре после того, как его роман «Граф Донской» о польском восстании 1846 г. получил признание читателей, он оставил научное поприще ради занятий литературой. Его рассказы из еврейского и галицийского быта пронизаны поэтическим очарованием и романтикой таинственного. Но Мазох писал и острые политические памфлеты, пьесы, обличающие австрийскую и прусскую аристократию, вполне реалистические романы.

Оценка художественных достоинств этих произведений — дело специалистов, во всяком случае, нелишне напомнить, что некоторые критики сравнивали его с Гоголем. Тургеневым, Гейне и Брет Гартом. Однако самый заметный след Захер-Мазох оставил как автор «Венеры в мехах» — страстного гимна добровольному самоунижению. Герой романа Северин видит смысл любви в физических и моральных страданиях, причиняемых сильной и решительной женщиной, современной амазонкой. Своеобразным продолжением этой темы явились мемуары жены писателя Ванды фон Захер-Мазох «История моей жизни», увидевшие свет уже после его смерти.

Конечно, термин «мазохизм» появился значительно позже, чем само описываемое явление. Еще в древней персидской поэзии утверждалось, что любовь по самой своей природе — боль, поэтому не удивительно, что между сладострастием и мучительством существует неразрывная связь.

Примеры мужского и женского мазохизма встречаются в истории постоянно, немало классических образцов дал и XIX век. Полунищий поэт-романтик Жерар де Нерваль (1808—1835), увлекшись заурядной эстрадной певичкой, влез в непомерные долги, но купил помпезное ложе, принадлежавшее ранее королевской куртизанке. Именно на нем жестокая любовница принимала поклонников, доставляя невыразимые страдания своему обожателю. Тот же Нерваль сошелся с вывезенной из Египта негритянкой и на расспросы друзей кротко отвечал, что семейная жизнь ограничивается для него ежедневными побоями.

Мазохисты отличались неистощимой фантазией в придумывании различных способов удовлетворить свою похоть: они заставляли кусать себя, царапать, выдергивать волосы, прижигать огнем, сечь розгами, плетью, ремнем, устраивать допросы «с пристрастием», сажать в подземелье и т. д. Иногда мазохисты прислуживали своим господам в виде домашнего животного, например собаки. В этих случаях они требовали одевать на себя ошейник, подвергать порке и строгой «дрессировке» с применением хлыста.

На потребу мазохистам изготовлялись довольно сложные механические приспособления и инструменты. По всей Европе развилась целая отрасль проституции, обслуживающая их нужды: в газетах можно было прочесть объявления типа «Северин ищет свою Ванду» или предложения различного рода «энергичных массажисток» и «строгих воспитателей».

Печатный станок вообще славно потрудился на благо желающим соединить свои сердца и капиталы. Почти все газеты публиковали различного рода объявления, а кроме того, имелись специализированные издания, в которых помещались десятки тысяч предложений от лиц обоего пола. Типичный воскресный номер состоял из нескольких разделов: объявления о квартирах, уроках, предложения услуг.

Среди желающих вступить в брак преобладал настолько деловой тон, что для выяснения сердечных склонностей просто не оставалось места: «Способная музыкантша желает вжениться в солидную лесоимпортную фирму». «Коммерсант с большим практическим опытом ищет чувствительную, отзывчивую особу, имеющую галантерейное дело»... Нередко рекламодатели прозрачно намекали на то, что согласны примириться с почтенным возрастом, физическими недостатками и грешками молодости будущего избранника или избранницы.

Встречались откровенные просьбы ссудить денег: соискатели все как один, «молодые» и «миловидиые», обращались за поддержкой к «блародному сердцу». Иногда попадались «недавно вышедшие замуж» женщины, которые «без ведома мужа и находясь во временном затруднении» просят материальной помощи. Проститутки под видом экономок, горничных и массажисток оповещали о себе клиентов. Влюбленные спешили отменить или назначить свидание: «Сегодпя, к сожалению, задержана. До 21. Вероника». Рассеянные и нерешительные умоляли «прекрасных незнакомок» опять появиться на том же месте...

За газетными объявлениями скрывался целый мир страстей, не всегда доступный стороннему наблюдателю. Если Гораций некогда призывал «carpe diem» («лови день»), то к началу XX столетия люди, судя по всему, жили под девизом «carpe horam» («лови час»).

Опошление супружеских чувств вызвало к жизни попытки альтернатив официальному браку. Одной из них явился компаньонат, распространившийся в Германии и Соединенных Штатах. Бывший денверский юрист Беп Линдсей пришел к убеждению, что современная семья разложилась и ей на смену должны прийти новые формы брака. Он выступил с идеей компаньоната — союза, основанного на временном, взаимовыгодном соглашении, не регистрируемом законодательством.

У Линдсея нашлись сторонники и последователи, но когда он попробовал добиться признания своей идеи перед конгрессменами штата Колорадо, то сразу приобрел репутацию «красного» и сделался объектом преследований «стопроцентных американцев» и куклукс-клановцев. Хотя сам Линдсей категорически отвергал обвинения, неоднократно подчеркивал, что он «не революционер, а практик» и что «мнимый радикализм его идей завтра будет выглядеть консервативно», политический ярлык положил конец его деятельности. В Германии pа амплуа семейного реформатора выступала некая Шарлотта Бухов-Гомейер. В книге «Временный брак» она призывала к добровольному объединению мужчин и женщин на заранее определенный ими самими промежуток времени, если в результате сожительства появляются дети, то срок автоматически продлевается. Нередко жизнь даже опережала теорию. В газетах встречались такие объявления: «Д-р Адольф Редель и Патриция-Рут Редель, урожденная Шредер, вступили в свободный брак». Число таких «протестантов», бросивших вызов официальной морали, постепенно увеличивалось.

Сами женщины, каждая по-своему, тоже пытались искать пути к раскрепощению. Ещё в 20—30-х годах прошлого века писательница М. Вильсон пробовала создавать особые публичные дома на абонементной основе для читательниц своих фривольных романов. Абонентки могли выбрать себе мужчину по вкусу, оставаясь при этом невидимыми.

В эпоху Великой французской революции Мери Уолтонкрафт опубликовала работу «Спасение прав женщины», которая стала своего рода библией эмансипации. Постепенно это движение окрепло, получило широкий размах, приобрело немало сторонниц. Феминизм представлял собой немалую, но плохо организованную силу, выступавшую за социальные, политические и гражданские права женщин. Особенно шумную известность снискали суфражистки — участницы движения за предоставление женщинам избирательного права.

Не обходилось и без курьезных попыток бороться не только за равноправие, но и за приоритет перед мужчинами. Так, например, Элиза Фарнгейм, основательница «школы неповиновения женщин» в Америке, провозглашала: «Мы требуем не равенства, а владычества. Мы лучше, умнее, сильнее мужчин; вот евангелие, которое должно спасти мир».

Такие мнения высказывались и в России. Некая Л. П. Кочеткова в книге «Вымирание мужского пола в мире растений, животных, людей» утверждает: «Вымирание мужчин у передовых народов приведет сначала к смешению рас всех частей света и к установлению на земле более однородного типа человечества, а затем мужской пол угаснет вовсе и вместе с ним исчезнет последний источник неравенства, раздоров и отчуждения между людьми».

В Европе набирало силу движение за обновленную половую этику, признание моральным всего того, что вытекало из требовании природы. Мировая лига сексуальных реформ, возглавляемая Августом Форелем, Хэвлоком Эллисом и другими, добивалась пересмотра уголовного законодательства в отношении сексуальных меньшинств (гомосексуалистов и лесбиянок), признания неотъемлемых прав человека на свободу самовыражения в интимной сфере.

То там то тут возникали разного рода анархо-сексуальные секты, наподобие той, которую возглавлял в Германии некий Мук-Ламберти. Более двух десятков молодых людей обоего пола колесили во главе с ним по всей стране, демонстрируя «откровения тела». Удовлетворив свое любопытство, благонамеренные буржуа запрятали в конце концов всю компанию за решетку.

Вообще участь сексуальных реформаторов, как правило, была незавидной. Характерна в этом смысле судьба «левого» журналиста Гуго Бетауэра, который едко обличал традиционные ценности брака. Присяжные блюстители приличий добились суда над ним, а затем искренне радовались, когда молоденький зубной техник разрядил в возмутителя спокойствия свой револьвер.

Настроения декаданса, пронизавшего всю общественную жизнь, вызывали серьезную тревогу. Предпринималось немало попыток объяснить упадок нравственности. Поль Эрнст, известный в свое время драматург, автор книги «Крушение марксизма», считал, что выдвинувшийся на историческую авансцену пролетариат враждебен не только определенной форме брака, но является принципиальным врагом брака как такового.

У рабочего класса отсутствует конструктивный подход, он несет разрушительные тенденции, которым буржуазия ннчего не может противопоставить.

Как всегда, не обошлось без обвинений в адрес евреев: еврейство, мол, породило Маркса, Фрейда, Шницлера, Нордау, освятило их именами крах семьи и сексуальную распущенность. Это оно заставило честную женщину одеть короткую юбку и подстричься под «бубикопф» («мальчишескую головку»)...

Но самая страшная угроза исходила, конечно же, из страны, где уже победила пролетарская революция. Страна эта звалась Россией, и растерянная Европа заклинала: «Мы находимся перед лицом серьезной опасности, но победа большевистской морали еще может быть предотвращена. Для этого требуется напряжение всех сил...»

Древняя Мудрость гласит, что судьба — это характер. Пожалуй, никто не станет оспаривать, что каждый народ имеет веками сложившийся национальный характер, обладает в глазах других определенными социально-психологическими чертами. К сожалению, этот национальный образ часто основывается на поверхностном знании, невежественных представлениях, нередко вообще мало соответствует действительности.

Тем не менее стереотипы массового сознания весьма устойчивы и практически не поддаются корректировке.

Так, француз в глазах русского — непременно распутный, легкомысленный малый, прыгающий из одной постели в другую и питающийся лягушками. Немец — педант и фанатичный приверженец порядка, который обязательно заводит часы и одевает колпак, прежде чем заняться любовью. Англичанин — неисправимый консерватор, итальянец — сладострастный лицемер, который не может обойтись без девы Марии даже в публичном доме, но прикрывает божественный лик простыней, чтобы не оскорбить богохульством.

Естественно, что русский народ тоже имеет свой традиционный образ. В представлении среднего обывателя русский мужчина — насупленный тугодум, который охотно пресмыкается перед более сильным и наглым. Рвать на груди рубаху, пьянствовать, бухать земные поклоны и взывать о милосердии — суть основные его занятия. Он невероятно терпелив, но его как медведя, не следует загонять в угол — гнев и слепая ярость русского мужика страшны и необузданны.

Было бы величайшей несправедливостью приписывать эти качества всему народу. Однако историческое прошлое России столь драматично и многострадально, что при желании в нем можно найти некоторые подтверждения утвердившихся стереотипов. Многовековое рабство и унижение, набеги викингов, нашествия тевтонских «псов-рыцарей», почти трехсотлетнее монголо-татарское иго не прошлп для России бесследно.

Русские жены тысячами подвергались насилию, их дети и мужья угонялись в неволю, истреблялись с невероятной жестокостью. Говорить сегодня о чистоте славянской расы почтя не приходится: с трудом можно найти русского человека, чья кровь в 10—20-м колене не перемешалась бы с кровью завоевателей. Подавление национального чувства вошло в России в традицию. отразилось на всех сторонах жизни общества и каждого отдельного его представителя.

Не менее прочего пострадала и психосексуальная конституция народа: со времен великокняжеского феодализма в ней возобладали мазохистические тенденции, болезненное преклонение перед мучителем и господином.

Заезжие чужеземцы немало дивились русскому своеобразию. Некий Иоганн Бакларус рассказывает, что немецкий купчина взял в жены русскую женщину, содержал ее в достатке, баловал подарками, не скупился на ласки. Жена же ходила невесёлая, хмурая, с опущенными глазами и все только вздыхала. Удивленный муж не переставал допытываться о причинах, не мог понять, о чем она горюет.

На настойчивые уверения в любви молодая жена отвечала: «Где уж там любите! Никаких я знаков любви вашей доселе не видывала...» Вконец озадаченный немец обнял супругу, умолял простить, если ненароком, без умысла обидел ее. Заливаясь слезами, безутешная красавица призналась, что ни на что не может пожаловаться, вот только побоев от мужа не видела, а какая уж это любовь, коли руки хозяйской не знает...

Пораженный немец испробовал эту моду и даже вошел во вкус, после чего жена стала отвечать ему самым искренним чувством. В этом историческом анекдоте как в капле воды отразилась домостроевская «мудрость»: «Бьет — значит, любит».

В патриархальных семьях женщины жили замкнуто. Если в доме присутствовали гости, то они могли показываться за столом только в исключительных случаях. Обыкновенно родители решали за детей вопросы брака, нисколько не считаясь с их волей. С неверностью и распущенностью нравов боролись самым решительным и суровым образом.

В допетровские времена предписывалось объезжему голове «по улицам и переулкам в день и в ночь ходить и беречь накрепко, чтоб блядни не было». Петр I прежде всего заботился о своих новых начинаниях и моральном духе армии: «Никакие блудницы при полках терпимы не будут, но ежели оные найдутся, имеют оные без рассмотрения особ через профоса (палача) раздеты и явно выгнаны быть». В 1718 г. петербургскому генерал-полицмейстеру было велено «всех гуляющих и слоняющихся людей... хватать и допрашивать». Дела о «любодействе» были изъяты у церкви и отнесены к юрисдикции светского суда.

Императрица Анна Иоанновна указом 1736 г. велит «непотребных женок и девок, находящих пропитание «от вольнодумцев», «оных допрося, буде не беглые окажутся, тех высечь кошками и из тех домов их выбить вон». Дочь Петра Елизавета ведет дело не менее решительно: указом 1750 г. предписывается сыскивать «непотребных жен и девок, как иноземок, так и русских, кроющихся около Петербурга по разным островам и местам», отправлять их в полицию, а оттуда в острог.

Немало внимания уделялось борьбе с венерическими заболеваниями. Екатерина II в 1763 г. велит допрашивать «одержимых фран-венерией» об источнике заражения и по вылечению «кои вдовы, солдатские женки и их дочери, для поселения отсылать в Нерчинск или в какое другое место». Ссыльных гнали большими партиями, без учета совершенных преступлений, нередко их сопровождали члены семей. Этапы шли долго, растягивались на месяцы, а то и годы. В пути узники подвергались невероятным лишениям и насилиям.

Один из авторов сообщает: «На границе между Европой и Азией есть мост через реку Сакму. С этого моста бросаются в реку многие ссыльные женщины, будучи не в состоянии перенести позора осквернения, которому подвергаются дорогой. Даже попадьи не избегают этой участи, даже мальчики из ссыльных семей подвергаются растлению. Надзиратели часто оказываются заодно».

Арсенал борьбы за нравственность ограничивался репрессиями и административными мерами. По уставу благочиния 1782 г. «частный пристав буде усмотрит непотребного жития мужского или женского пола будет сам укрощать не может, да предложит управе благочиния».

Екатерина II повелела: «Буде кто непотребством своим или иного делает ремесло, от оного имеет пропитание, то за таковое постыдное ремесло отослать его в смирительный дом на полгода». Но жажда к наживе оказывалась сильнее наказания. «Одна помещица, — рассказывает Н. Игнатович, — выписывала из деревни крепостных девок, воспитывала их у себя и снабжала ими дом терпимости, содержимый ею самой».

Крестьянин Саратовской губернии бесхитростно сообщил на исповеди сельскому священнику: «Бывало, наша барыня отберет девок человек тридцать, мы посажаем их на тройку да и повезем их на урюпинскую ярмарку продавать. Я был в кучерах. Сделали там на ярмарке палатку, да и продавали их. Больше всего покупали армяне. Каждый год мы возили. Уж сколько вою было на селе, когда барыня начнет собираться в Урюпино!»

По своим масштабам проституция в России вполне могла потягаться с европейскими странами. В 1858 г. в Петербурге насчитывалось 178 публичных домов, в которых содержалось 770 публичных женщин, зарегистрированных проституток насчитывалось 1123, а число незарегистрированных не поддавалось учету.

В соответствии с общей тенденцией количество публичных домов постепенно уменьшалось (в 1870 г. их было 270. а к 1890 г. осталось только 64), зато тайная, неконтролируемая проституция неудержимо увеличивалась. Кадры проституток пополнялись прислугой, оставшейся без места, фабричными работницами, которым едва хватало жалованья, чтобы прокормить себя, мещанками и крестьянками, не брезговавшими побочными доходами.

В отчетах медицинского департамента за 1897 г. сохранились сведения, что в Нижнем Новгороде во время контрактовой ярмарки женщины всех близлежащих деревень занимаются проституцией как отхожим ремеслом. В зимний период крестьянки в Ардатове успешно подрабатывали своим телом. В Оренбурге традиционно проституировали банщицы, водоноски, истопницы.

Как и везде, бани превратились в слегка замаскированные публичные дома, возле которых толпился подозрительный люд. В нищем Дербенте было всего 9 проституток, причем все они из-за низкого спроса занимались еще и стиркой белья. Зато Подольская и Бессарабская губернии в разгар полевых работ, особенно в урожайные годы, были наводнены сезонными работницами из Украины и России, которые торговали собой по самым доступным ценам.

Результаты официальной переписи Российской империи в августе 1889 г. показали, что 47.5% проституток были ранее крестьянками, более 30% — мещанками, остальные — дворянки, духовного звания, купеческого сословия и др. Накануне первой мировой войны в Петербурге насчитывалось 40 тысяч проституток.

В 1910 г. на 1 Всероссийском съезде по борьбе с торгом женщинами говорилось: «Густой сетью тайных притонов и замаскированных домов терпимости покрыт Петербург. И если бы на одну минуту удалось сорвать покров с тайной проституции столицы, то нашим глазам представилась бы изумительная картина и много добродетельных жен и порядочных женщин явились бы перед нами в совершенно другом виде».

Основным способом прикрепления к проституции была замена паспорта «желтым билетом» — документом, удостоверяющим занятия позорным ремеслом. По разъяснению сената женщина могла быть зачислена в проститутки лишь по собственному добровольному пожеланию. На деле же за отказ от «добровольного согласия» женщине грозил арест или штраф до 500 рублей.

Доктор Обозненко, профессионально занимавшийся исследованием поднадзорной проституции, выразительно описывает злоключения молодой женщины, оказавшейся без средств в большом городе: «Со страхом и любопытством всматривается на другой день арестованная женщина, уже узнавшая от подруг по несчастью, куда и зачем ее привели... Перед ней проходят бесконечные толпы сытых, веселых, нарядных женщин. Как шумно и развязно они ведут себя. С каким почтением относятся к ним городовые и низшие полицейские служащие, получающие от них подачки. Содержательницы домов терпимости, уже заметившие подходящий «товар», обращаются к ней с заманчивыми предложениями. «Подчинись комитету, я сейчас же возьму тебя, одену, дам полное содержание». — «Нет, не желаю!» — отвечает она содержательнице дома терпимости: такой же ответ дает она и полицейскому чиновнику, которыт после долгих, непонятных ей уговоров и разъяснений предлагает подчиниться комитету. И опять начинается голодная жизнь, бесплодные поиски места, скитания по трущобным углам столицы.

Через несколько дней — опять ночной арест и повторение только что описанной истории. «Вот видите, вы не нашли места, вас опять привели сюда, — говорит женщине полицейский чиновник. — Советую вам подчиниться надзору. Поймите, что вы ничего от этого не потеряете, наоборот, только выиграете: вы получите право везде ходить, ночевать, где вам вздумается; вас не будут забирать обходы, вся ваша обязанность будет заключаться в том. чтобы один раз в неделю, когда вам удобно, являться сюда к медицинскому осмотру».

Между тем аресты следуют неуклонно друг за другом; обстановка комитета с его врачебными осмотрами, толпой проституток уже не производит на женщину никакого впечатления — она присмотрелась к ним, привыкла; даже предложения подчиниться комитету более не возмущают ее: нужда достигла крайней степени, ослабила волю, притупила остроту чувств, сделала ее равнодушной к окружающему.

Душою все более и более овладевает отчаяние. А места все нет и нет, и шансы на получение его уменьшаются с каждым днем: одежда пришла в ветхость, превратилась в грязные лохмотья, от обуви осталось одно воспоминание, лицо вспухло от холода и голода и приняло синевато-багровый оттенок, как у привычных пьяниц, тело покрылось расчесами и язвами от укусов миллионов насекомых. Что делать? Ехать на родину — нет денег, да и там та же нужда, которой она хотела помочь, голодная семья, от которой она взяла последние крохи, отправляясь сюда. Сколько жалоб, упреков, а может быть, и побоев ожидают ее там. Нет. ни за что! «Подчинитесь надзору, — в 12—15-й раз говорит ей полицейский чиновник. — Неужели вы и теперь еще надеетесь найти место? Посмотрите на себя — в каком вы виде. Кто вас примет такою?» Несчастная женщина чувствует всю горькую правду этих слов, она уже примирилась с мыслью о надзоре, с неизбежностью его...

В душе она считает себя честной женщиной, она еше не торговала собою, не отдавала себя первому встречному за деньги. Какая польза в этом? Ведь все, решительно все считают ее за проститутку — ее приводят сюда наряду с заведомыми развратными женщинами, подвергают вместе с ними медицинскому осмотру и, если бы она оказалась больною, ее пошлют в ту же больницу, куда направляют и проституток. «Я согласна подчиниться...» — и женщина вносится в список, а в графе причин, побудивших ее заниматься проституцией, значится «нужда» или «по собственному желанию».

Примечательно, что в России, где, евреи расселялись за чертой оседлости, еврейки-проститутки пользовались правом повсеместного жительства. В Петербурге был случай, когда молодая девушка, приехавшая для поступления на высшие курсы, смогла добиться разрешения проживать в столице, только выправив себе желтый билет. Другой случай был в Москве: местечковая еврейка «прикрепилась» к проституции, чтобы иметь возможность ухаживать за больной матерью...

Империалистическая война выявила полную несостоятельность правящих верхов. Николай II лихорадочно тасовал членов министерского кабинета. Его неожиданные решения стали именовать «курбетами», а Совет Министров — «кувырк-коллегией». Усилившееся влияние «святого черта» Григория Распутина, упорные слухи об измене генералитета еще больше роняли престиж власти. Ширились антивоенные выступления, призывы вести войну до победного конца мало кого вдохновляли. Петроград и Москва бурлили подлинными и фальшивыми страстями, полнились фантастическими слухами, погружались в мистику и изощренный разврат.

Жуткие подробности судебных хроник щекотали нервы обывателям. Страницы российских газет пестрели сенсационными заголовками: «Убийство на набережной», «Очаги кокаинистов», «Подделки в искусстве», «Спекуляция сахаром», «Мародерство» и т. д. Москва и Петроград были переполнены очередями, в стране наступал голод, продукты продавали по купонам, неуклонно росли цены.

Бытовые условия многодетных семей мещан и мелких производителей были ужасны. Родители и дети ютились в подвалах, душных, маленьких омнатах. Здесь же приготовлялась пища, разгорались дикие пьяные скандалы. Дети с ранних лет знакомились с изнанкой жизни, присутствовали при нескромных разговорах, спали вместе со взрослыми в одной постели. Один из очевидцев сообщает, что видел в рабочем общежитии пьяную девочку 6-7 лет, которая ругалась самыми скверными и непотребными словами, изгибала худенькое тельце в рискованных и неприличных позах под оглушительный хохот родителей и их собутыльников.

В обстановке хаоса и разрухи господствовали насилие, разгул преступности и чувственных страстей. «Пир во время чумы» — так характеризовали газеты сложившуюся ситуацию. «Наш тыл, — писали они, — остался без хлеба и мяса, но с шампанским и бриллиантами...»

Последние предреволюционные годы в России отличались особенно напряженной сексуальной экзальтацией. Во всех слоях общества наблюдались такие эксцессы, которые иначе как патологией не назовешь. Более всего они были распространены в среде бешено обогащавшихся спекулянтов, артистической богемы, деклассированных элементов. Характерное наблюдение приводит психиатр Е. Краснушкин.

35-летняя женщина, известная в декадентских кругах поэтесса, с детства испытывала болезненное наслаждение, когда отец, военный фельдшер, порол ее ремнем.

Для того чтобы подвергнуться наказанию, она часто проказила нарочно. Первый брак с неким графом оказался неудачным: муж обладал ослабленным влечением и не мог удовлетворить ее ненасытных желаний. Получив «отступное» за развод, она едет в Париж, с головой отдается пороку, посещает притоны, открыто поддерживает гомосексуальные связи с молодыми женщинами, пристращается к наркотикам. Окончательно опустившаяся, промотавшая остатки состояния, кое-как добирается до Петрограда, где зарабатывает на жизнь устройством эротических представлений: приводит с биржи безработных актрис и совершает с ними любовные акты в присутствии зрителей, которые оплачивают вино, стол и зрелище.

Традиционные устои нравственности расшатались до основания. Экономика была подорвана, в стране бушевала анархия, сложилась революционная ситуация. Как известно, плодами ее в конечном итоге воспользовались большевики.

Захват власти в октябре 1917 г. сопровождался вспышками сексуального насилия. «Братишки-матросики» при взятии Зимнего дворца изнасиловали несколько защитниц последнего оплота монархии из знаменитого женского батальона. В так называемых зиновьевских письмах (авторство которых, впрочем, не доказано) приводятся и другие аналогичные факты: «Советская власть дала комиссарам чрезвычайные полномочия... Солдаты артиллерийского гарнизона в Мурзиловке расправились с шестьюдесятью женщинами и девушками из семей буржуазии и спекулянтов».

Революционная стихия выплеснула наружу отвратительную человеческую накипь, вызвала к жизни целую вакханалию вандализма. Неприкрытый разбой, хулиганство, групповые изнасилования превратились в массовое явление. Нарком здравоохранения РСФСР Н. А. Семашко оправдывался: «Было бы странно ожидать, что среди населения, которое царизм держал веками в тройных цепях, не развяжутся после падения царизма элементарные инстинкты».

Октябрьская революция положила начало трагическому и до сих пор продолжающемуся эксперименту по замене традиционных семейных ценностей бесплодными идеологическими догмами.

Выстраданный тысячелетний опыт человечества перечеркивался одним махом. «Долой вашу любовь!», «Долой ваше искусство!», «Долой ваш строй!», «Долой вашу религию!» — провозглашал поэт В. Маяковский под восторженный рев доморощенных ниспровергателей. Упоенные победой «архиреволюционеры» и вправду возомнили себя творцами новой морали, которую попытались навязать потрясенным обывателям. Некоторые самозванные законодатели дошли даже до таких курьезов, как издание «декретов о национализации женщин», организации «бюро свободной любви» и т. п.

В 1918 г. во Владимире появился такой, напрмер, документ:

«После 18-летнего возраста всякая девица объявляется государственной собственностью. Всякая девица, достигшая 18-летнего возраста и не вышедшая замуж, обязана под страхом строгого взыскания и наказания зарегистрироваться в бюро «свободной любви» при Комиссариате призрения.

Зарегистрированной в бюро «свободной любви» предоставляется право выбора мужчины в возрасте от 19 до 50 лет себе в сожители-супруги... Право выбора из числа девиц, достигших 18 лет, предоставляется также и мужчинам. Выбирать мужа или жену предоставляется желающим раз в месяц. Бюро «свободной любви» автономно. Мужчинам в возрасте от 19 до 50 лет предоставляется право выбора женщин, записавшихся в бюро, даже без согласия на то последних, в интересах государства. Дети, произошедшие от такого рода сожительства, поступают в собственность республики».

Декрет Саратовского клуба анархистов об «отмене частной собственности на женщин» и «объявлении последних общественным достоянием» получил громкий резонанс и надолго превратил Советы в мировое пугало. Книжка некоего Галина, выпущенная в 1925 г. за рубежом, так живописует нравы Совдепии: «Семейная жизнь разрушается, мужья не узнают своих жен, жены — мужей, все вертится и пляшет как на вулкане. Карты, вино, женщины и мгновенное наслаждение... Всюду властвует необузданный порок».

Суровые реалии первых послереволюционных лет накладывали неизгладимый отпечаток на характер взаимоотношений полов. Всеобщая трудовая повинность периода «военного коммунизма» требовала от женщины равного с мужчиной участия в трудовом процессе как основного условия получения продовольственной карточки. Это более чем сомнительное достижение почему-то особенно восхищало высокопоставленных партийцев.

По мнению А. М. Коллонтай, оно «внесло небывалый переворот в судьбу женщины, явилось величайшим актом революции... По своему влиянию на дальнейшие судьбы женщины и на коренное изменение ее положения в государстве, семье и обществе трудовая повинность сыграла роль, далеко оставляющую позади признание политического и гражданского равноправия женщин, провозглашенного Октябрьской революцией... Трудовая повинность установила взгляд на женский труд, как на труд нужный и полезный с точки зрения государства».

К концу 1921 г. число женщин, занятых в промышленности и на транспорте, превышало 2 миллиона и равнялось одной трети всех рабочих рук, обслуживающих эти отрасли. Массовая постановка «под ружье», казарменные методы управления, естественно, не способствовали удовлетворению индивидуальных потребностей человека. Но и переход к новой экономической политике оказался чрезвычайно мучительным процессом, породившим бесконечное количество «больных вопросов».

Годы разрухи и гражданской войны остались позади. Победивший на полях классовых боев пролетариат получил временную передышку, непримиримые революционные принципы утратили свою обязательность. Класс-гегемон потребовал «возмещения» за вынужденный аскетизм и лишения. Поэзия, воспевавшая тех, кто и «в годы железа быть железным сумел», настроилась на «лирику женских волос». А значительная часть молодежи обходилась даже и без лирики: она кинулась в водоворот кратковременных, мимолетных связей.

Молодняк возводил «необходимое в степень добродетели», объявил любовь буржуазным предрассудком, оправдывал свою распущенность материалистическим мировоззрением. Апелляция к историческому материализму была очень популярна.

Вульгарный материалист, отмечал Н. И. Бухарин. «привык смотреть на вещи «трезво»: он не связан никакими традициями в прошлом, не отягощен фолиантами премудрости и грудами старых реликвий — их выбросила за борт революция... Он все хочет понюхать, пощупать, лизнуть. Он доверяет только собственным глазам; он в известном смысле весьма «физичен».

Теоретические рассуждения подкреплялись данными моральной статистики: исследование И. Гельмана, проведенное в 1922 г. среди студентов Коммунистического университета им. Свердлова, показало, что 62% студентов параллельно живут брачной и внебрачной половой жизнью.

Проповедь «свободы любви» исходила и от таких радикально настроенных деятельниц коммунистического движения, как И. Арманд и А. Коллонтай. Шокированный В. И. Ленин настойчиво добивался от Инессы Арманд отказаться от лозунга «мимолетной страсти», заменить их требованиями «пролетарского гражданского брака с любовью». По-видимому, вождь революции вскоре убедился в нежизнеспособности этого загадочного монстра. Во всяком случае, он с нескрываемой тревогой возвращался к «половому вопросу» в беседах с Кларой Цеткин:

«Многие называют свою позицию «революционной» и «коммунистической»... Все это не имеет ничего общего со свободой любви, как мы, коммунисты, ее понимаем. Вы, конечно, знаете знаменитую теорию о том, что в коммунистическом обществе удовлетворить половые стремления и любовную потребность так же просто и незначительно, как выпить стакан воды. От этой теории «стакана воды» наша молодежь взбесилась, прямо взбесилась. Она стала злым роком многих юношей и девушек. Приверженцы ее утверждают, что эта теория марксистская. Спасибо за такой «марксизм».

Ленин, не имевший ни малейшего представления о подлинной силе и обязательности полового влечения, искренне подозревал происки буржуазии. Охваченная революционным энтузиазмом молодежь рассуждала по-иному. Она брала «быка за рога» и решала «проклятый вопрос» с неподражаемой прямотой: «Слушали: о половых сношениях. Постановили: половых сношений нам избегать нельзя. Если не будет половых сношений, то и не будет мировой революции».

Отношения «без черемухи» (одноименный роман П. Романова), «без всяких этих причиндалов» нашли в студенческой среде немало горячих сторонников. Среди учащихся вузов, проанкетированных Д. Лассом в 1928 г., почти половина ответила, что «любви нет», «не понимаю, что такое любовь», «любви не признаю» и т. д. С насмешкой говорят об этом чувстве и герои литературных произведений:

«Мы не признаем никакой любви. — восклицает комсомолец из повести Л. Гумилевского «Собачий переулок», — все это буржуазные штучки, мешающие делу». Комсомолка Женя, выведенная А. Коллонтай в одном из очерков, заявляет: «Половая жизнь для меня простые физические удовольствия, своих возлюбленных меняю по настроению. Сейчас я беременна, но не знаю, кто отец моего ребенка, да это для меня и безразлично». Героиня того же Л. Гумилевского выражается еще определенней: «Довольно! Требуется тебе парень — бери, удовлетворяйся, но не фокусничай. Смотри на вещи трезво. На то мы и исторический материализм изучаем...»

Нередко случалось, что верность теории подводила неуемных «реформаторов», кое-кто из них попадал на страницы уголовной хроники. «Кореньковщина», «петровшина», «романовщина», «хазовщина», «тюковщина» и даже «альтшулеровщина» — теперь эти названия и выговорить-то сложно, а некогда они были нарицательными.

Кореньковщина: студент Горной академии, член партии Кореньков довел систематическими издевательствами до самоубийства свою жену студентку Давидсон.

Петровщина: ученик московской профшколы комсомолец Петров ранил финским ножом ученицу той же школы за отказ жить с ним «свободной комсомольской любовью».

Романовщина: член корсуньской организации ЛКСМУ, секретарь заводской ячейки развращал пионерок и избивал свою жену.

Хазовщина: комсомольский работник Хазов утерял портфель, в котором была найдена переписка с друзьями о совместных похождениях.

Тюковщина: студент Сельскохозяйственной академии Тюков убил комсомолку за то, что она «оскорбила» его отказом от половой связи.

Альтшулеровщина: молодые писатели (Альтшулер, Анохин и др.) изнасиловали во время вечеринки комсомолку Исламову, покончившую после этого самоубийством...

Сексуальные эксцессы, вроде чубаровского дела или харьковского преступления «в зарослях бурьяна», иногда превращались в настоящую оргию, когда жертва попадала в руки группы насильников.

Социалистическая действительность мало соответствовала провозглашенным декларациям. Еше Г. Спенсер сказал: «Нет такой политической алхимии, посредством которой можно было бы получить золотое поведение из свинцовых инстинктов».

Законы природы не исчезают по мановению волшебной палочки. Можно сколько угодно отрицать их на словах, но они действовали и продолжают действовать до сих пор. Отменить их не может даже пролетарская революция. Сколько бы ни заклинали вульгарные материалисты, что влечение имеет классовую направленность, что семья «будет отправлена в музей древностей — покоиться рядом с прялкой и бронзовым топором, рядом с экипажем, паровозом и проволочным телефоном», их пророчества, к счастью, не оправдались.

Нравится это кому-то или нет, но все мы — малые и не всегда разумные дети природы, наши чувства принципиально не изменились оттого, что мы стали летать в космос.

...Когда я приезжаю в Ленинград, то обязательно прихожу в Летний сад, взглянуть на скульптурное изображение куропатки и крокодила — древних символов лузурии, чувственной любви. Они по-прежнему стоят на своем месте, несмотря на то что над городом и всей страной опять бушуют политические бури. Они исчезнут только тогда, когда кончится род людской. Ибо, как гласит мудрость Соломонова, «сильна как смерть любовь...».

По материалам журнала "Твоё здоровье" 02.1991 г.

  • Online книги:

  1. Устранение дефектов одежды:
  2. Конструктивные дефекты одежды
  3. Технологические дефекты
  4. Примерка образцов одежды
  5. Уточнение конструкций одежды для фигур разного телосложения









Использование
материалов сайта

http://zdorov.liferus.ru/

только с разрешения владельца сайта

Copyscape Plagiarism Checker - Duplicate Content Detection Software

http://www.copyscape.com/

вензель



Copyright     © 2007 Все права защищены.